ПОСТМОДЕРНИЗМ: НЕКОТОРЫЕ ОРИЕНТИРЫ

Время: 3-09-2012, 13:57 Просмотров: 1172 Автор: antonin
    
Предложение себя в качестве гида как минимум предполагает достаточное знание местности, чтобы быть в состоянии помочь сориентироваться тому, кто оказался в этой местности впервые. Специалист может познакомить новичка с современной философией, дифференциальным исчислением или британской литературой XIX в., не слишком беспокоясь, выполнима ли в принципе миссия, которую он на себя возложил. В конце концов, люди в той или иной степени готовы согласиться, например, с наличием такого предмета, как современная философия, даже если расходятся во мнении относительно того, началась она с Джона Локка (1632-1704) или Рене Декарта (1596-1650), и продолжают спорить об эффективности ее сегодняшнего развития, отдавая пальму первенства кто континентальной Европе, кто Британии, а кто Соединенным Штатам. Обо всех этих разногласиях основательный и ответственный гид вас предупредит. Тот же, кто предлагает себя в роли гида по постмодернизму, имеет все основания сомневаться в осуществимости своего замысла. Люди по-разному его себе представляют, указывают различные его достопримечательности и даже не уверены, что могут выделить основные его черты из ряда менее значительных. Кое-кто из тех, кого считают центральными фигурами постмодернистского ландшафта, отвергают ярлык постмодерниста. Некоторые постмодернисты говорят об исчезновении сколько-нибудь ста-11
бильного ландшафта, и если слушать их долго, их мысли и слова тоже начинают восприниматься как весьма зыбкие. При всем при том число предлагающих совершить путешествие не сокращается.
И вот он появляется, ваш гид. На его груди — бейджик с тремя вертикальными полосами синего, белого и красного цвета, на фоне которых по-французски отпечатано: Les tours de postmodernisme.

Выглядит заманчиво. Ведь вы уже где-то слышали, что постмодернизм—чисто французское явление, а потому, не мешкая, записываетесь. Вам говорят, что тур состоится в лекционном зале, где вам представят различных философов и писателей. Имя одного уже написано на доске — Жан-Франсуа Лиотар (1925-1998) — и ниже указано название одной из его книг «Состояние постмодерна» {LyotardJ.-F. The Postmodern Condition: A Report on Knowledge), впервые вышедшей на французском языке в 1979 г. «Именно Лиотар, — начинает лектор на отличном английском с едва уловимым французским акцентом, — познакомил человечество со словом "постмодерн". Конечно, термин существовал и прежде. Его историю можно проследить вплоть до 70-х годов XIX в., и, возможно, кто-то из вас, американцев, читал книгу Бернарда Иддингса Белла "Постмодернизм и другие эссе"(Ве111. Postmodernism and Other Essays). Нет? А между тем она была опубликована в Милуоки в 1926 г. и указала на появление верующего человека нового типа, не увлеченного либеральной теологией. Но, как говорят у нас во Франции, les choses ont change, времена изменились, и сегодня термин означает нечто иное.
Впрочем, вернемся к Лиотару. По его утверждению, постмодерн отражал подозрительное отношение к модерну. Чем вызвано такое отношение? А тем, что модерн всегда ссылается на тот или иной "метанарратив", на нечто, что охватывает все формы человеческой деятельности и служит указанием, идет ли речь о естественном примате чело-12 Постмодернизм: некоторые ориентиры
веческого разума, справедливом распределении благ в обществе или устойчивом нравственном прогрессе. Быть человеком эпохи постмодерна — значит сомневаться в справедливости утверждений о нашей способности достичь просвещенности или мира за счет благоразумия, стать счастливыми или процветающими, достичь всех наших самых высоких целей, стоит только научиться ждать и работать, работать и ждать». Выступающий откашлялся. «Если модерн знаменует собой эпоху эмансипации и знания, консенсуса и тотальностей, то постмодерном отмечено настроение недоверия к модерну. Он не является, — повторяю, не является эпохой, следующей за модерном. Для Лиотара постмодерн — все, что есть в модерне самого радикального и раздражающего, что отвергает каноны хорошего вкуса. Постмодерн настойчиво представляет то, что мы не в состоянии осмыслить, что не можем обнаружить в нашем собственном опыте. Впрочем, я не гид по Лиотару, — произносит докладчик с легкой улыбкой. — Я работаю на Les tours de postmodernisme и рассчитываю познакомить вас с наиболее мощными фигурами постмодернизма. Подобная задача возмутила бы истинных постмодернистов (он опять улыбнулся), высмеивающих монументальность. Они решили бы, что я морочу вам голову. Не меньшим смешением понятий является словосочетание "истинный постмодернист", учитывая, что ни один постмодернист не испытывает особого пиетета в отношении унаследованных "истин". Истинно так!» Он вновь улыбается, на этот раз более откровенно, и, повернувшись лицом к доске, пишет имя: «Жак Лакан (1901-1981)». Далее следует рассказ о знаменитых семинарах Лакана в больнице Св. Анны, а затем в педагогическом институте, о его мнении о Зигмунде Фрейде, о том, что он почерпнул у философов, от Платона до Мартина Хай-деггера, и о необычном прочтении рассказа Эдгара По «Похищенное письмо» (Рое Е. A. The Purloined Letter, 1845). 13
лава 1
5ы озадачены. Кто он — психоаналитик, философ или нео-бычный литературный критик? Ваш гид утверждает, что Лакан един в трех лицах, и вы спешите перенести в свой блокнот появляющиеся на доске записи. Похоже, Лакана больше всего занимало человеческое «Я», или то, что фи-юсофы, разрабатывающие со времен Декарта теорию субъективизма, именуют субъектом, и его тема — то, как тот субъект организуется и дезорганизуется посредством зыка. Вы, возможно, думаете, что язык обогащает «Я», обеспечивает ему лучшее понимание мира и его собствен-юго места в нем, однако Лакан смотрел на вещи совер-иенно иначе: язык обедняет субъект, лишает его бытия и начения.
Гид рисует на доске два взаимопересекающихся круга. )дин он обозначает как бытие, другой — как значение. «Об-[асть пересечения, — говорит он, — это место субъекта, сфера отсутствия двух вещей: бытия и значения. Лакан предлагает видеть в субъекте пространство желания». Впро-[ем, как оказывается, желание—не простое и ясное стремление к некоему конкретному земному объекту или человеку. Нет, это сильное стремление, определяемое метафорой, Именно метафорой, — подчеркивает ваш гид, — X есть Y. I не только метафорой, но и метонимией: "X сопряжен с Y и принимает некоторые или все его черты". Хотите пример? Пожалуйста: "танцующий зал" (танцует не сам зал, а находящи-ся в нем люди), "кипящий чайник" (кипит не чайник, а вода,

ограниченная металлом чайника). Немного понятнее? Хорошо. Согласно Лакану субъект пребывает рядом с фрагментом желаемого». Таким образом субъект мотивирован желанием его-то, что не совсем символично и не совсем реально: взросши мужчина не стремится прильнуть к груди матери, но под-ознательно жаждет удовольствия, ассоциирующегося с материнской грудью. «Понятно, — произносит гид с сочув-твенной улыбкой, — что субъект никогда не достигнет пол-4
Постмодернизм: некоторые ориентиры
ного удовлетворения; то, к чему мы стремимся, всегда от нас ускользает, а кроме того, мы постоянно меняемся и соответственно начинаем желать чего-то еще».
Как только вы начинаете улавливать отношения субъекта Лакана с этими двумя достойными литературными приемами, метафорой и метонимией, выступающий переключается на другое. На доске появляется еще одно имя: Жак Деррида (р. 1930). «Он начинал как блестящий специалист по феноменологии, философской дисциплине, разработанной Эдмундом Гуссерлем, — объявляет выступающий, — и стал автором большого количества исследовательских трудов, посвященных многим выдающимся личностям, от Платона до Жан-Люка Нанси. Он же написал сложное и великолепное эссе о Лакане Lefacteur de verite (1975), которое, как и многие названия у Дерриды, невозможно точно перевести. Оно может означать и "поставщик правды" и "фактор правды", и оба варианта прекрасно отражают суть эссе». Деррида стремился показать, что философские концепции живут не в одних только философских текстах: их практическое воплощение можно найти в экономике и литературе, политике и художественной критике, в психоанализе и теологии, в педагогике и архитектуре. «Деррида считает, что западная мысль всегда пыталась обрести твердую почву — бытие, Бога, субъект, истину, волю, даже речь, однако поиск такой почвы не способен помешать игре значения текста. Все подобные основы непременно представляются обладающими эффектом присутствия. Бог, например, является абсолютным воплощением полного самоприсутствия». Выступающий умолкает и пишет на доске названия работ Дерриды: «Речь и объекты чувственного восприятия» {Speech and Phenomena), «Грамматология» {OfGrammatology), «На полях философии» {Margins of Philosophy)... «Одно из моих любимых его эссе называется Des tours de Babel (1985). Как перевести? Быть может, "С Ва-15
вилонских башен" или "Некоторые башни Вавилона", а возможно, "Неожиданности Вавилона" или даже "Фокусы Вавилона", —произносит он вновь с улыбкой. — Он читает вечную историю Книги Бытия и превращает ее в аллегорию деконструкции. Так, Деррида рассказывает нам, как племя Сима намеревается заявить о себе строительством башни до небес. Племя хочет распространить свой язык на весь мир, хочет, чтобы все выражалось в понятных ему терминах. Бог Лхве этого ему не позволил, назвал башню собственным именем Babel и тем самым нарушил планы строителей. Имя собственное (Вольтер считал, что оно является производным от вавилонского слова "отец") для сынов племени Сима на их языке звучало как имя нарицательное, означающее путаницу, и таким образом Яхве расстроил их планы лингвис-гачески: следствием гордыни людей стало появление множества языков. Племя Сима не могло перевести слово Babel, гак как это имя собственное, но Яхве требовал, чтобы оно было переведено, что в итоге привело к полной неразберихе. Если хотите, можете представить дело так, — здесь ваш ид делает эффектную паузу, — что Яхве деконструирует дерзкое творение Сима и его народа. Он показывает, что они не в состоянии однозначно и без потерь перевести на вой язык всю реальность, что башня — чисто человеческая конструкция, как и все прочие, и что, поскольку она не завершена и не может быть завершена, мы не можем ис-ледовать ее и увидеть, как она была выстроена. Большую часть своей концепции Деррида сжато выражает в одной элегантной французской фразе,/>/ш d'une langue, что в от-утствие контекста может означать и "больше одного язы-а", и "больше нет одного языка". Нет высшего языка, к которому мы могли бы апеллировать, который разрешил бы все различия и всё наконец сделал ясным для нас. Мы вынуждены постоянно переводить с одного языка на другой или в рамках одного языка с одной идиомы на другую. Мы
Постмодернизм: некоторые ориентиры
переводим постоянно и делали это всегда: никогда не существовало некоего исходного языка или
исходного текста, предшествующего нашему нескончаемому переводу».
Так вот что такое деконструкция, думаете вы, и теперь улыбаетесь вместе с выступающим.

«Деррида — поразительно хороший читатель, —■ продолжает тот. — Он способен показать тем своим современникам, кто считает, что освободился от философии или перерос ее, что и у них сохраняется связь с теми или иными типами основ, тогда как ведущие философы прошлого, в частности Платон и Гегель, предлагают нам возможность развить в себе новые способы мышления. Его эссе о Лакане, о котором я недавно упоминал, Lefacteur de verite, демонстрирует, как психоаналитик погружается в метафизику, будучи уверенным, что никак с ней не связан». Гид обводит взглядом зал и видит перед собой несколько озадаченных лиц, включая ваше. «Метафизика? И впрямь немудрено озадачиться. Термин имеет несколько определений, и задуматься есть над чем. Слово происходит от греческого meta ta physica, что означает "то, что следует за физикой". Изначально термин ассоциировался с имевшими заметные последствия лекциями Аристотеля (384-322 до н.э.), объединенными сегодня под общим названием "Метафизика" {Aristotle. Metaphysics). Лекции были прочитаны после другого цикла лекций о природе, известного как "Физика" {Aristotle. Physics). По истечении многих веков люди стали думать о вещах, о которых говорил философ — природе бытия, причине, единстве, числе, — как о не связанных с природой, и потому метафизика стала ассоциироваться со сверхчувственным восприятием, то есть с тем, что находится выше или за пределами восприятия посредством органов чувств. Я могу ощущать этот кусочек мела (он помахал перед вами длинным белым бруском), но не способен ощутить сущность этого мела. Постмодернисты склонны к более широкому толкованию 17
термина "метафизика", чем читатели "Метафизики". Они пользуются концепцией, созданной немецким философом Мартином Хайдеггером (1889-1976). По его мнению, метафизика задается вопросом "Что такое существа?", но не ставит более фундаментального вопроса "Что такое бытие?". Потому она представляет бытие через сущее, а мы думаем о бытии как о прочной основе в лице Бога или Разума».
После этих слов выступающий двинулся дальше. «Дер-рида также способен показать нам, как читать литературные тексты более пристально и тщательно, чем мы привыкли это делать, не имея в виду ничего близкого обычной литературной критике. Прозаики вроде Мориса Бланшо (1907-2003) и Джеймса Джойса (1882-1941) и поэты, включая Стефана Малларме (1842-1898) и Поля Селана (1920-1970), странными способами вплетали в свои произведения философские мотивы, что дает возможность заново осмыслить наследованные нами концепции». Вы открыли рот, чтобы попросить привести пример, но поздно. Ваш гид уже говорит о микросилах, ризоматике и свободном потоке желания. На доске появляются новые имена: Жиль Делез (1925-1995) и Феликс Гаттари (1930-1992), один — философ, другой — автор, специализирующийся на антипсихиатрии. Они подружились и вместе написали несколько книг. Две представляются наиболее значительными: «Анти-Эдип» (Deleuze G, Guattari FAnti-Oedipus, 1983) и «Тысяча плато» (Deleuze G., Guattari F. A Thousand Plateaux, 1987). «Лакан хотел вернуться к раннему Фрейду, а Делез и Гаттари ополчились на обнаруженную ими у Фрейда чрезмерную, по их мнению, озабоченность субъектом. Желание, говорят они, возникает не в субъекте, а разлито в пространстве; по сути, и сам субъект есть производное от желания. Нет требующего удовлетворения исходного желания обладать матерью, есть лишь обобщенный поток желания, с течением времени форми-18
Постмодернизм: некоторые ориентиры
руемый то так, то эдак». Слишком уж много сразу, чтобы разобраться, думаете вы про себя, но выступающий и не думает сбавлять темп. «Вся смелость позиции Делеза и Гат-тари, — продолжает он, — наглядно проявляется в утверждении, что опыт не поддерживается сознанием субъекта. Они являются радикальными эмпириками, истинными преемниками шотландского философа XVIII в. Дэвида Юма (1711-1776), и заявляют, что оснований для опыта не существует ни в сознании, ни вне его». Что все это значит? К счастью, гид предвидит ваше недоумение. «Если Делез и Гат-тари правы,—говорит он,—мы должны пересмотреть и саму концепцию опыта, и все то, что с ним связано, в особенности восприятие и сознание, и признать, что человек не обладает на них монопольным правом. Потому в "Тысяче плато" говорится об имеющих желания машинах и генах, о "превращении в животное" и о "теле без органов". Книга выводит нас за рамки гуманизма. Собственным путем Мишель Фуко приходит к тем же выводам», — добавляет докладчик и

дополняет написанное на доске имя датами жизни: 1926-1984. Наконец упоминается человек, о котором вы уже слышали. Слышали, что он занимался анализом взаимоотношений власти и знания, и теперь с энтузиазмом делаете пометки о том, как его видение археологии расходится с принятой практикой исследования истории. «Если историки тщательно выстраивают последовательную линию развития истории, вписывая непоследовательности в более широкий контекст развития, или эволюции, то археолог Фуко не намерен сглаживать острые углы прошлого, он занимается разрывами, провалами и противоречиями». Похоже, концепция самого человека — недавнее изобретение, и, если вы правильно понимаете своего гида, Фуко считает, что время его почти закончилось. Суверенный человек, субъект и объект знания, согласно Фуко, появился на исторической арене лишь 19
несколько столетий назад, а заявления о его смерти содержатся, в частности, в работах Франца Кафки, Мориса Блан-шо и Пьера Клоссовски. «Поздний Фуко, — продолжает выступающий, хотя ваша рука уже устала делать многочисленные записи, — пытается размышлять вне сферы проявления субъекта. Он утверждает, что власть присутствует повсюду: она не сконцентрирована в индивидах, не ограничена рамками социальных классов, но обитает в структурах и системах. Вы можете сопротивляться власти, но не можете оказаться вне ее». Выступающий уже собирается написать на доске новые имена, которым, кажется, не будет конца, но тут звонок возвещает об окончании лекции. Прощаясь с гидом, вы бормочете себе под нос имена, которые слышали ранее, а также те несколько, с которыми познакомились в ходе лекции: Жан-Франсуа Лиотар, Жак Деррида, Жак Лакан, Жиль Де-лез, Элен Сиксу, Юлия Кристева...
Словно услышав вас, появляется еще один гид и произносит: «Но это не постмодернизм, а все та же высокая культура, хуже того — элитарная академическая культура. Что касается собственно постмодернизма, то зародился он в Соединенных Штатах, и первоначально в нем не было ничего французского. Лиотар же лишь придал ему большую респектабельность в глазах профессоров английской словесности и философии, связав с постструктурализмом». Он сделал паузу, а вы смогли рассмотреть бейджик на его груди. Те же три цвета, на этот раз, вне всяких сомнений, американского флага, надпись Popular PoMo Tours и стилизованный логотип Nike внизу. «Слово "постмодернистский" стало использоваться американскими писателями и архитекторами в конце сороковых — начале пятидесятых годов, — продолжает он. — С его помощью они хотели объявить, что делают нечто новое, нечто более рискованное, чем то, что делали их предшественники модернисты. Очевидно, что с тех пор процесс стал развиваться во многих направлениях, и, если хотите увидеть его проявле-20
Постмодернизм: некоторые ориентиры
ния, вам лучше отправиться не в Париж, а в Лас-Вегас. А теперь позвольте показать вам вполне реальную вещь. Бесплатно. В конце концов, у меня обед, и я могу пригласить вас в свое любимое кафе в супермаркете». Прежде чем вы успеваете вымолвить слово, он уже в онлайне. На экране его лэптопа появляются несколько клипов Мадонны («Видите, как она все время меняется? Ее истинное "Я" полностью скрыто»), кадры войны в Персидском заливе («О том, что в действительности происходило в ходе операции "Буря в пустыне", рассказывается в фильме на канале CNN»). Затем он демонстрирует вам здание штаб-квартиры AT&T в Нью-Йорке архитектора Филиппа Джонсона («Видите, как он использует элементы римского и неоклассического стилей? Видите этот фронтон в стиле чиппендейл? Джонсон компилирует архитектурное прошлое»), рекламу Соке («В действительности вы потребляете образ»), полотно Марка Теней «Миф о глубине» ( TanseyM. Myth of Depth) («Человек, идущий по воде, — Джексон Поллок, он ставит вопрос о формировании образа, а вместе с ним и присутствия, а если вы и об этом подумали, то и христианского Бога тоже»), а затем воспроизводит эпизод из фильма «Бегущий по лезвию бритвы» (1982), после чего говорите нем в связи с книгой, на основе которой фильм снят, — с дешевым фантастическим романом Филиппа Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (Dick Ph. К. Do Androids Dream of Electric Sheep?, 1968). Едва ли вас удивляет, что он с восторгом говорит об эссе американки Донны Харауэй «Манифест киборгов» (Haraway D. Manifesto for Cyborgs, 1989). Далее выступающий называет несколько французских имен и подробнее останавливается на Жане Бодрийяре (р. 1929) и Ролане Барте (1915-1980)... «Мне показалось, вы сказали, что эти французские ученые не дают верного представления о

постмодернизме», — возражаете вы. «Вы не поняли, — парирует ваш новый гид. — Постмодернизм берет из высокой культуры то, что ему нужно, и заставляет работать в популярной культуре. 21
Кроме того, Барт и Бодрийяр никогда не заявляли о себе в философии как, — здесь его лицо помрачнело, — о творцах дискурса». — «Так вы хотите сказать, что постмодернизм — это извлечение вещей из их контекста, их фрагментация, акцент на внешнем, а не на глубинной сути и, так сказать, игра с ними?» — «Именно так, — с удовлетворением замечает ваш новый гид и откидывается на стуле. — Это коллаж и пастиш, пародия и ирония. Это триумф визуального образа над письменными текстами, — продолжает он, легко постукивая лэптопом по колену. — Триумф информации и имитации над природой, — уже шепчет он, словно разговаривая сам с собой».
Вы как раз готовы спросить его об этом, но тут сидящая прямо перед выступающим женщина снимает очки и оборачивается. Явно раздраженная, она произносит: «Я не хочу, чтобы у вас сложилось превратное впечатление, будто постмодернизм — это одна только поп-культура. Ваш друг, — она бросает пронизывающий взгляд на выступающего, — похоже, считает, что только поп-культура выиграла от отказа от чрезмерно строгого разделения популярной и высокой культуры. Между тем некоторые по-настоящему замечательные произведения современной литературы появились именно благодаря этому процессу. Первыми мощными произведениями постмодернизма являются "Поминки по Финнегану" {Joyce J. Finnegans Wake, 1939) Джеймса Джойсаи"Неназываемый" (Beckett S. The Unnameable, 1953) Сэмюэла Беккета. Если быть точным, они переходят границу, разделяющую высокое искусство и повседневность, но вы не можете утверждать, что они были написаны, чтобы быть частью "умирающей литературы". Постмодернизм никогда полностью не отказывался от модернизма, и это хорошо. Вспомните "Радугу земного притяжения" Томаса Пинчона {Pynchon T. Gravity's Rainbow, 1973) или "Белый шум" Дона Де Лилло (DeLillo D. White Noise). Книги, о которых я только сегодня утром рассказывала своим студен-22
там, так уж случилось, — она указывает на лежащие перед ней на столе "Если зимней ночью путешественник..." Итало Кальвино (Calvino I. If on a Winter's Night, a Traveller) и "Имя розы" Умберто Эко {Eco U. The Name of Rose), — не могли быть написаны без оглядки на высокую культуру. Возьмите роман Эко, — продолжает женщина, — с одной стороны, это типичное детективное произведение, а с другой — изысканная аллегория интертекстуальности, подчеркивающая то, что все книги бесконечно ссылаются на другие книги. Это сочетание высокого и низкого известно как двойное кодирование».
С крепко зажатой в пальцах перьевой ручкой Mont Blanc только что высказавшаяся женщина принимается создавать то, что, судя по ее горящему взгляду, может превратиться в длинный список прочих рекомендуемых к прочтению постмодернистских авторов: Уолтер Эбиш, Джон Эшбери, До-налд Бартелм, Сьюзан Хоу, Ален Роб-Грийе, Патрик Зюс-кинд... Но и ее, в свою очередь, прерывают. Очевидно, взволнованный услышанным молодой человек поднимается с места и говорит: «Постмодернизм — это не нечто зарождающееся в недрах кафедр английского языка и современной литературы, хотя, возможно, было бы лучше, если бы его там и заточили». Он останавливает на женщине долгий взгляд, а затем переводит его на мужчину, спокойно сидящего рядом с вами. «Что касается фетиша популярной культуры, то это также не постмодернизм. Вы принимаете производное за сам предмет, если такой единственный предмет вообще существует, что сомнительно. Что вам необходимо понять, так это то, что постмодерн — это комплексная реакция на катастрофические провалы модерна. Неужели стоит перечислять? Холокост, ГУЛАГ, экологический кризис, губящий будущее наших детей в тот самый момент, когда мы здесь беседуем, абсолютная нищета миллионов голодающих обитателей третьего мира». «Провалы модерна! — поспешно вставляет защитница литературы. — Погодите минутку. Позвольте напомнить 23

вам об эссе Юргена Хабермаса "Модерн — незавершенный проект" {Habermas J. Modernity—An Unfinished Power). Ему, пожалуй, уже не менее 20 лет! Кроме того, как я уже сказала, большой ошибкой было бы считать, что постмодернизм — полное отрицание модернизма или шаг вперед
по сравнению с ним. И еще я хотела бы добавить, что другой большой ошибкой было бы думать о людях вроде Эйнштейна и Фрейда как о явных представителях модерна, поскольку они, сами того не осознавая, спровоцировали появление лишенного стержня и твердой почвы мира постмодерна». Но молодой человек, очевидно, не имеет ни малейшего намерения позволять кому бы то ни было надолго себя прерывать. «Да-да, мне известны все эти россказни о модерне как о незавершенном проекте и о том, что мы должны оставаться просвещенными и рациональными, чистить по утрам зубы и все такое. Хочу, однако, сказать вам кое-что отличное оттого, что говорят представители франкфуртской школы». Он отпил немного стоявшего перед ним горячего cafe latte, и присутствующие почувствовали, что им предстоит выслушать пространную речь. «Все мы знаем, что сегодняшние национальные государства далеко не столь мощны, как до Второй мировой войны: экономика стала глобальной и в целом все больше опирается на потребление, а не на производство. Мы живем в мире образов. На первый взгляд этот смелый новый мир гиперреальности и масс-медиа, кредита и непредсказуемости увлекателен, хотя, уверяю вас, он не кажется таковым беднякам, живущим по большей части в странах, обремененных накопленной задолженностью перед первым миром. А за внешним блеском кроются неуверенность и страх. Случайно ли самые популярные в Интернете сайты порнографического и религиозного содержания? Одно дело избавиться от иллюзий модерна, и совсем другое — научиться жить без них, более того, жить с тем, что они породили. С исчезновением имперской мощи вы получаете маленькие злые государства, а с развити-24 Постмодернизм: некоторые ориентиры
ем американского интернационализма—интернациональный терроризм. В эпоху постмодерна важно то, что он позволяет жить без иллюзий, которыми соблазнял модерн. Если мы будем разумны и будем напряженно работать, то все сможем стать свободными, процветающими и счастливыми. Однако это не означает, что нам следует проводить все время в размышлениях над рекламой Nike и чтении рефлексивных романов. Все мы должны делать что-то, чтобы помочь людям, исключенным из культуры "Кока-колы" и даровитости». Молодой человек смотрит на часы, одним глотком допивает свой кофе и кивком прощается с присутствующими. Он должен читать лекцию. Все три гида уходят вместе, важно переговариваясь между собой, а вы остаетесь наедине с новыми именами, звучащими у вас в голове: Хоми Бхабха, Зигмунт Бауман, Терри Иглтон, Линда Хатчон, Фредерик Джеймсон... «Он во многом прав, — замечает молодая женщина, сидящая позади вас, — хотя ему следует различать постмодерн как историческую эпоху и постмодернизм как совокупность стилей. Кроме того, ему следует осознать, что существуют как политически ангажированные постмодернисты вроде Эрнес-то Лаклау и Шантала Муффа, так и радикальные черные постмодернисты типа Корнела Веста». Вы оборачиваетесь и замечаете на груди женщины необычный значок: п о м о
ПОСТСЕКУЛЯРНАЯ АЛЬТЕРНАТИВА ТУР
Ы
Ч
П
ЛТД
25
«К сожалению, он ушел, подведя нас к ряду по-настоящему интересных тем: к постмодерну как новой захватывающей перспективе мира, возможности переосмысления этики и, не знаю, стал ли бы он об этом говорить, как к свежему взгляду на загадку Бога». — «Не думаю, что он собирался двигаться в этом направлении», — говорите вы. «Полагаю, что так, — соглашается она, — как и женщина: она цитировала Эйнштейна и Фрейда, но даже не упомянула Карла Барта, величайшего теолога прошлого века, также утверждавшего, что мы лишены в этом мире опоры, и обращавшего наше внимание на вещи, находящиеся вне пределов человеческого мира. Если позволите, я поделюсь с вами тем, чего он не сказал бы. Все равно у меня есть время до следующего тура». Вы вместе смеетесь, а женщина наклоняется к вам и начинает быстро говорить: «Модерн жил с deus absconditus, Богом, покинувшим мир и оставившим вместо себя универсальный разум. С концом модерна мы наблюдаем конец надменной уверенности в том, что универсальный разум можно создать и поддерживать усилиями мужчин и женщин. Постмодерн —

арена постсекулярности, он предоставляет людям возможность критиковать модерн и его дерзкое отрицание божественного. Постмодернисты правы: нет неизменных сущностей — только постоянно меняющийся поток. С другой стороны, они ошибаются, полагая, что оттого не может быть ценностей, значения, вообще ничего, или хуже того—что мир состоит из бесконечных притязаний и контрпритязаний воли к власти. Они думают так, потому что издавна ощущают себя в тисках модерна с его очарованностью абстракционизмом, секулярно-стью и нигилизмом. Мы можем воспринимать этот поток иначе: как проявление божественного творения мира из ничего. И мы можем воспринимать теологию как дискурс, проповедующий мир, хотя бы потому, что в отличие от всех светских дисциплин она не претендует на власть». 26

«Похоже, богословы стали другими, — говорите вы с улыбкой. — Те, о которых я слышал все эти годы, предъявляли права на неограниченную власть и едва ли проповедовали мир! Слышали когда-нибудь об odium theologicum, ненависти среди теологов?» Собеседница не реагирует, а потому, сменив тему, вы продолжаете: «Гид, к которому я обратился сегодня утром, сказал, что Бог произвел первую деконструкцию, присвоив свое имя Вавилонской башне, — говорите вы. — Однако до сегодняшнего утра я слышал, что Деррида был нигилистом». — «Похоже, вы записались на ряд экскурсий от Les tours de postmodernisme, — говорит она. — Что касается Дерриды, то некоторые христианские постмодернисты действительно считают его нигилистом, хотя не думаю, что они правы. Если вы внимательно его читали, то заметили, что он не нападает на иудейско-христианского Бога, разве что указывает на то, что Бога не следует представлять оплотом реальности — первое существо, верховное существо, бытие бытия — нет, Бог может быть Богом без того, чтобы быть непоколебимым проводником чего бы то ни было. По сути, Деррида открывает перспективу развития утонченной неметафизической теологии, предлагающей последовательный отказ от идолопоклонства. Она даже может помочь нам пересмотреть наши позитивные теологические представления, включая доктрину о Христе и Троице, сделать их действительно теологическими».
«Вы хотите сказать, что Деррида — теолог?» — «Нет-нет, ни в коем случае. Он даже не верующий, его интересы лежат в другой плоскости; но раз уж важнейший для него объект — метафизика, а не теология, он с большим интересом рассматривает то, как деконструкция может проявить себя в теологии... Конечно, многие думают, что деконструкция ведет нас не к серьезному переосмыслению центральных доктрин христианства, а к обоснованию смерти 27
Бога. Есть и такие, кто утверждает, что деконструктивистс-кую теологию лучше всего воспринимать как поиск справедливости, что она раскрывает общую структуру мессианства». «Можете пояснить эту свою последнюю мысль?» — «Извините, я должна бежать, — говорит ваша собеседница. — Мой следующий тур вот-вот начнется. Вы тоже можете пойти, если хотите». Но с вас достаточно. Несколько ошеломленный, вы записываете только что упомянутые ею имена: Джон Капуто, Кевин Харт, Жан-Люк Марион, Джон Милбэнк, Мерольд Уэстфал, Марк Тейлор, Эдит Вишоград... День был длинный, и вы отправляетесь домой и долго не можете уснуть.
* * *
«Что это вчера было?» Вы проснулись и чувствуете, что от всех этих вчерашних разговоров со всеми этими гидами у вас ужасно болит голова. «Что же в действительности представляет собой постмодернизм? — спрашиваете вы себя. — Рассматривали ли все эти люди один и тот же феномен, но под разными углами зрения, или они рассказывали мне о разных вещах? И кстати, вы-то кто? И откуда взялись?» Я автор, и вы на днях купили мою книгу. Так я и оказался в вашем доме. Милое гнездышко. Я подслушал ваши вопросы и, думаю, смогу вам помочь, хотя мой ответ вряд ли вас удовлетворит. В целом все эти гиды, с одной стороны, описывали постмодернизм, а с другой—совершенно разные вещи. «Как такое может быть?» Может. Ни один из гидов не потрудился четко очертить некоторые фундаментальные вещи. Не обещаю, что, когда вы получите необходимые определения, все в постмодернизме станет для вас ясным и понятным. Не станет. Однако вы будете гораздо лучше вооружены для дальнейшего познания предмета. «А не пристрастны ли вы? Я помню, что один из гидов — кто-то в самом конце — сказал, что вы один 28
Постмодернизм: некоторые ориентиры
из тех, кто имеет отношение к теологии постмодерна, и не уверен, что мне следует доверять человеку, который имеет в этом деле свой интерес».
Верно, я приложил руку к теологии постмодерна, однако сознание этого, возможно, поможет вам верно оценивать мои высказывания. Кроме того, маловероятно, что вы станете доверять некоему метагиду по постмодернизму, тем более после того, что услышали вчера, не так ли? Постмодернисты любят спрашивать D'ouparlez-vous? На чью мельницу воду льете? Хороший вопрос. Сразу скажу, что отнюдь не являюсь ярым сторонником и защитником постмодернизма. Я восхищаюсь Дерридой, который, как вы, должно быть, знаете, отвергает ярлык постмодерниста. Он считает, что подобными ярлыками пытаются обозначить четкую историческую грань между эпохами модерна и постмодерна, и вполне справедливо отвергает такое разделение. Я восхищаюсь также среди прочих Левинасом и Марионом. Являются ли они постмодернистами в некоем многозначительном смысле этого слова? Вопрос спорный. Мне нравятся некоторые авторы, явно стоявшие за рассуждениями ваших гидов: Сэмюэл Беккет и Морис Бланшо, Поль Селан и Джон Эшбери. Являются ли они представителями постмодерна? И да, и нет. Термин «постмодерн», когда мы начинаем понимать его суть, помогает сконцентрировать внимание наряде волнующих их вопросов, однако определенно не проясняет в полной мере их представлений и творчества. Позже мы еще поговорим об этом. Пока же позвольте кое-что уточнить. Пока я буду говорить, можете приготовить себе кофе. И пожалуйста, наденьте что-нибудь на себя.
1. Во-первых, мы должны понимать, что значение термина «постмодернизм» в разных контекстах
может быть разным, а наиболее важный контекст представлен словом, от которого термин
произошел, то есть модернизмом. Что же такое модернизм? Обычно этим словом обозначается
крутая
смесь из культурных феноменов, настоявшаяся к 20-30-м годам минувшего столетия. Можно отметить ее рядом имен: Томас Стернз Элиот и Эзра Паунд, Джеймс Джойс и Вирджиния Вульф, Пабло Пикассо и Марсель Дюшан, Анри Матисс и Ле Корбюзье. В христианстве, однако, модернизм означает совершенно другое. Теологический модернизм также начал набирать силу на заре XX в. Его поборники, в частности Фридрих фон Хюгель, Альфред Луази и Джордж Тирелл, отстаивали несколько положений: в основе религии лежит опыт, скорее даже чувства; религиозные порывы в конечном счете бессознательны, а рассудок им чужд; вероучение в лучшем случае является символическим выражением духовных потребностей, в худшем — оковами на религиозной жизни и со временем меняется. Оба «модернизма» можно рассматривать как течения в границах более широкой исторической эпохи, именуемой модерном, которая зародилась в XVII в., если вы доверяете философическому временному ряду, и в XVI, если предпочитаете литературный. Далее под модернизмом мы будем подразумевать культурный модернизм, а при необходимости я буду особо говорить о теологическом модернизме. В сущности, делать это я буду нечасто, разве что при разговоре о теологическом постмодернизме. Пока достаточно, не так ли?
2.Теперь попробуем — если получится — провести разграничительную линию между
постмодернизмом и постмодерном. Начнем с определений: постмодернизм — открытый набор
подходов, позиций и стилей в искусстве и культуре, заявивших о себе с позиции протеста,
развития или издевки над одним или несколькими аспектами модернизма. Пестрая и неясная по
очертаниям группа идей, определяемая нами как постмодернизм, оказалась в центре
общественного внимания в 1950-1960-е годы в Америке. В 1959 г. Ирвин Хоу говорил о
постмодернистских авторах с ощутимым пренебрежением. По его мнению, в отли-
чие от модернистов у них отсутствовал внутренний стержень. Лесли Фидлер в июне 1965 г. в
Университете Рутгерс прочитал лекцию «Новые мутанты» (Fiedler L. The New Mutants).
Предметом лекции он избрал то, что сам окрестил «постмодернистской литературой» и о чем
говорил с большим, Чем Хоу, энтузиазмом. Фидлер имел в виду таких авторов, ! КПК Джон Барт,
Энтони Бёрджесс, Уильям Барроуз, Уиль- им Голдинг, Гарри Мэттьюз и Курт Воннегут. Все, кто
чи- тили роман Барта The Sot-Weed Factor (1960), поняли, что шпор подтрунивает над
реалистичным нарративом, тогда как поклонники The Naked Lunch (1959) Барроуза подметили, что
он пользуется не линейным повествованием, а коллажем. Впрочем, термином «постмодерн»
пользовались и до Хоу и Филлера. Они вполне могли заимствовать его из критической статьи
Рэнделла Джаррелла, посвященной «Замку лорда Унри» Роберта Лоуэлла (Jarrell R. Lord Weary's
Castle ). Этот поэтический сборник появился в 1946 г., и примерно тогда же термином стали

пользоваться некоторые архитекторы. Позже его активно применяли при обсуждении идей и зда¬ний Филиппа Джонсона и Майкла Грейвса, Джеймса Стер-цинга и Роберта Вентури. Сегодня в архитектуре он употребляется редко, несмотря на усилия Питера Эйзенмана. В наши дни большинство людей ассоциируют раннюю подаю Лоуэлла с поздним модернизмом, а не с постмодернизмом; поклонники же поэзии постмодерна в качестве примера скорее приведут поэзию Джона Эшбери, Эммануила Хокар-да или Лин Хеджинаиен. У этих авторов читатель отметит особое внимание к поверхностному, а не глубинному, к по-!)седневному, а не вечному, к отрывочности, а не связности, а также неприкрытую и полную субъективность. Пастиш и ирония, коллаж и нефункциональность формы — все это в конце 1950-х и в 1960-х годах превращалось в отличительные признаки различных форм американской художественной антикультуры. С переходом к 1970-м 31
тальное искусство в свете этой новой теории единенных Штатах есть место и
страшной бедности: в Чи
В НаШИ ДНИ ТерМИНОМ «ПОСТМОДерН» ШИРОКО ПОЛЬЗУ . HfmejTece_ Нью-йоше и
Вашингтоне немал.
э, что эпоха постмодерна.началась —ит7и более и в последние годы зависящая от состояния рынка эконо вой войны, но при этом вы без труда обнаружите испытывает серьезные трудности. Трансранние признаки перемен. В ™л™тмллрациональные компании, как, например, Exxon, General литература постмодерна стала появляться в 50-е годы, Shell, обладают большей покупательной способно-литературные произведения более ранних периодов в ™ ' государства Африки, Тихоокеанского бассейна, рых присутствуют некоторые, а то и «°»АЕ А-болыпие европейские страны. Кому в конечном счете по-посшовджизма.КнхчА
ы Me ждународный валютный фонД; ОСеМИрНЫИ
ния Тристрама Шенди, "^"^j^-'ZA 5анк и Всемирная торговая организация? Мы живем в мире,
Shandy, 1759-1765) Лоренса Стерна, и «Сказку оочки» джо , F
32 :-2604
32
все эти тенденции начали обобщаться работавшими в США литературными критиками—Ихаб Хассан и Уильям Спанос были самыми яркими их представителями — и вскоре проявили себя во Франции. Там эстафету подхватили Лиотар, Бодрийяр и иже с ними, добавившие немало местного, вскоре после чего усовершенствованный продукт был импортере- . ван американскими колледжами и университетами, а затем из Америки и Франции распространился на весь англоязычный мир. Французами были внесены три основных дополнения. Во-первых, отказ от считающихся естественными, непременными и универсальными основ, или корней. Во-вторых, отказ от реализма, в частности, от тезиса о том, что язык при правильном его использовании способен рассказать правду о реальности. И наконец, отказ от гуманизма: человек, рассматриваемый как субъект и объект познания, считается уже не J повелителем, а производным от желаний и дискурсов систем ! власти. Таким образом, постмодернизм распространился по всему миру Покинув Америку как экспериментальное искусство, он вернулся туда как серьезная теория; преподаватели и студенты в тысячах городов стали исследовать то же экспериментальное искусство в свете этой новой теории.
В наши дни термином «постмодерн» широко пользу-] ются для обозначения исторической эпохи, в которую мы i живем, эпохи, пришедшей на смену эре модерна. Питаю-1 щие слабость к периодизации историки иногда указывают на то, что эпоха постмодерна началась после Второй мировой войны, но при этом вы без труда обнаружите и более ранние признаки перемен. В частности, хотя говорят, что литература постмодерна стала появляться в 1950-е годы, есть литературные произведения более ранних периодов, в которых присутствуют некоторые, а то и все характерные черты постмодернизма. К их числу можно отнести и «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (Sterne L. Tristram Shandy, 1759-1765) Лоренса Стерна, и «Сказку бочки» Джо-Постмодернизм: некоторые ориентиры Постмодернизм: некоторые ориентиры
натана Свифта {Swift J. A Tale of a Tab, 1704). Именно это обстоятельство имеет в виду Лиотар, утверждая, что постмодерн — это манера мышления, а не эпоха. Даже если кто-то скептически относится к делению истории на периоды, каждый с одной или несколькими отличительными
особенностями, со своим духом, нельзя не признать, что за последние полвека мир изменился. К середине 1950-х большинство американских семей имели минимум по одному телевизору — в эпоху «холодной войны» визуальная культура прочно окапывалась в стенах индивидуальных жилищ, — а к 1989 г., когда пала Берлинская стена, дети послевоенного бума рождаемости освоили персональный компьютер. Спустя десять лет они с легкостью пользовались Интернетом. То же поколение медленно осознавало, что национальное государство, на которое эпохой модерна возлагалось так много надежд, не способно обеспечить желанный и обещанный уровень безопасности. Пожалуй, только этот процесс в последние десятилетия протекал медленно, в остальном же постмодерн — время скоростей. Мы живем в эпоху постоянного ускорения. Между тем задержки в развитии общества налицо. В Соединенных Штатах есть место и страшной бедности: в Чикаго и Лос-Анджелесе, Нью-Йорке и Вашингтоне немало детей живут впроголодь. С завершением послевоенного процветания в Европе, Америке и Австралии финансовые рынки оказались вне сферы государственного регулирования, и в последние годы зависящая от состояния рынка экономика этих стран испытывает серьезные трудности. Транснациональные компании, как, например, Exxon, General \rfotors. Shell, обладают большей покупательной способно-1 ртью, чем государства Африки, Тихоокеанского бассейна, . «большие европейские страны. Кому в конечном счете по-I ютчетны Международный валютный фонд, Всемирный . эанк и Всемирная торговая организация? Мы живем в мире, Глава 1
в котором религиозный фанатизм не уравновешивается спокойной и рациональной просвещенностью, на что некогда надеялись, но громко заявляет о себе как идеология соперничающих политических сил. Как-то так получилось, что мы стали говорить о «чистой войне» и строим на образах смерти невинных людей информационно-развлекательные программы. Тот же мир испытывает угрозу со стороны стран-изгоев с ядерным потенциалом, не говоря уже о био-и кибертеррористах. Мы с ужасом наблюдаем за распространением СПИДа и без ужаса — за развивающейся экологической катастрофой: величайшие лесные массивы планеты, ее легкие, год от года становятся все меньше. Атака Усамы бен Ладена на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября 2001 г. заставила весь «первый мир» почувствовать себя уязвимым. Он ударил не просто по зданиям, а по символам. Международный капитализм и постмодернистская культура партнерствуют в течение десятилетий. Между тем очевидно, что не весь мир наслаждается зрелищем этой «сладкой парочки», счастливо и уверенно шествующей по миру, словно он ей принадлежит.
Апокалиптические нарративы — узнаваемая часть постмодерна, и некоторые, вроде Y2K, уже сошли на нет. Все эти нарративы формируют почву для возрождения готики, гностицизма и язычества. Переключаться в дневное время с канала на канал — значит встречаться с ангелами и вампирами, пришельцами и киборгами, убеждающими в скором конце света проповедниками и, казалось бы, с образованными гостями ток-шоу, со всей серьезностью обсуждающими предсказания Нострадамуса. Постмодерн можно определить как то, что явилось миру, когда мы перестали верить в модерн, когда порядок и здравый смысл, моральное совершенство и просвещенность перестали быть общими для всех нас высшими ценностями. Мы осознали, что модерн, возможно, снабжал нас иллюзиями по поводу того, чего может достичь человек, 34
однако он же оберегал от многих религиозных и политических кошмаров. Гитлер и Сталин представляются явным исключением из благовидного миропорядка, только если безотчетно верить в способность людей повсеместно создать более демократичное, более разумное и более гуманное общество. Однако если постмодерн говорит «меньше модерна», он же требует «больше модерна». Утверждается, что эпоха постмодерна может предложить нам все, что предлагал модерн, но 1нл его абстракций, несбыточных общественных идеалов и морализаторства. Для постмодерниста не существует одного модерна. Потому следовало бы говорить не «больше модер-11«», а «больше модерное». Мы способны достичь революционных прорывов в медицине и цифровых технологиях, способны принять эмансипацию женщины и мечту Мартина Лютера Кинга, соблюдать конституции и билли о правах, на-писанные в XVIII в. И мы можем оставить в прошлом все, что представляется невероятным или утопичным, начиная с идеи государства всеобщего благоденствия. Смею утверждать, что пройдет немного времени — и бедняки будут брошены на произвол судьбы: если в модерне для них было место — будущее, в котором хорошо будет всем, — то в постмодерне такого места нет. Если постмодернизм привлекает многих

политических либералов, то постмодерн великолепно сочетается с интересами политических консерваторов.
3. Кроме того, следует различать постмодернизм и постструктурализм. Кое-что об этом я уже говорил: мы были свидетелями того, как американский постмодернизм был подхвачен французами, философски ими переработан и вновь экспортирован в Соединенные Штаты. На днях пер-иый ваш гид, приятный молодой человек из Les tours de postmodernisme, почти все свое выступление посвятил пост-структуралистам, а не постмодернистам. В принципе оба «изма» тесно переплетены, и все же между ними есть существенные различия. Один момент очевиден: постструк-35
турализм является прямым наследником структурализма, доминантного интеллектуального дискурса во Франции' 1950-х — начала 1960-х годов. Признанным патриархом последнего, в особенности в области социологических наук, считается Клод Леви-Строс (р. 1908), хотя он немало заимствовал от структурной лингвистики Фердинанда де Сос-сюра (1857-1913) и Романа Якобсона (1896-1982), вдохновивших и других структуралистов, включая А. Дж. Греймаса (1917-1992) и Жерара Женетта (р. 1930). Именно Соссюр разграничил лингвистику языка как языковой системы и лингвистику разговорной речи. Первая — феномен социальный, вторая — индивидуальный. И именно Соссюр на-; учил нас отделять диахронический аспект языка, его исто- \ рическое развитие, от синхронического, инвариантных на определенный момент времени структур.
Ни один говорящий не осознает наличия этих структур при формировании фраз, как ни один член общества не осознает, по мнению Соссюра, тех правил, по которым функ-; ционируют другие социальные институты. Особый инте-; рее вызывали у него мифы. Соссюр утверждал, что мы ; сможем понять мифы, если разберемся в их социальной , структуре, а структура эта проявляется только при сопоставлении всех мифов конкретного общества. Все мыслители, которых мы именуем сегодня постструктуралистами, а это в первую очередь Жак Деррида, Мишель Фуко и Жак Лакан, сохранили связь со структурализмом, даже при том, что критикуют его, при том, что их собственный интеллек- туальный контекст может быть представлен чуждыми структурализму идеями и направлениями. Деррида, в частности, начинал как исследователь феноменологии, а его первые работы привлекли к себе внимание благодаря не только выявлению доктрины знаков в трудах Гуссерля (с основа-; тельной ее деконструкцией), но и демонстрации и развенчанию роли метафизики в структурализме. 36

Все три ведущих постструктуралиста—французы, хотя термин американский, и я могу рассказать, как так получилось. В октябре 1966 г. в Университете Джона Хопкин-са в Балтиморе состоялась конференция на тему «Ключевые языки и наука о человеке» (Critical Languages and the Science of Man). Основная цель — познакомить Америку со структурализмом. На конференции выступили видные представители нового движения, в том числе Ролан Барт и Жак Лакан, а в последний день работы молодой Деррида сделал доклад «Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук» (DerridaJ. Structure, Sign and Play in the Discourse of the Human Sciences). В нем, помимо прочего, Деррида представил подробную интерпретацию идей Леви-Строса, убедивших его в наличии глубокой ностальгии по невинности, напомнившей о Жан-Жаке Руссо (1712-1778). Структурализм и недели не продержался в Соединенных Штатах, почти сразу уступив место постструктурализму! Конечно, это не вся история. Еще в 1956 г. Поль де Ман, гоже участник той конференции, сам ставший известным постструктуралистом, утверждал, что формализм — тупиковый путь. А в Америке Деррида в течение пяти или шести лет после конференции многими воспринимался именно как структуралист. Что же касается термина «постструктурализм», то он родился в Соединенных Штатах, стал активно применяться там с середины 1960-х годов и исполь-ювался для определения различных интеллектуальных течений в Европе. Иногда им обозначаются всего-навсего теоретики, пришедшие на смену структуралистам. Например, он применяется в отношении философа Эммануила Левинаса (1906-1995), разработавшего путем переосмысления феноменологии в высшей степени оригинальную этику и никогда не проявлявшего ни малейшего интереса к структурализму. В 1970-х феминистки и марксисты пытались с помощью постструктурализма пересмотреть свою позицию и в итоге во многом ее трансформировали. 37

Самих французов в большей степени занимали авторы, которые для американцев выступают скорее как модернисты или поздние модернисты, а не постмодернисты. Стефан Малларме и Франц Кафка, Раймон Руссель и Лотреа-мон — их имена встречаются в работах французских постструктуралистов, и там они превозносятся как люди, способные выйти за рамки сложившихся эстетических воззрений и социальных норм. Ирония состоит в том, что, когда постструктурализм обрел влияние в США, он заявлял о себе как о ниспровергателе основ, но вооруженном — подумать только! — наследием модернистов. Ирония заключалась также в том, что желающим пришлось бы основательно поработать, чтобы стать ниспровергателями в желаемой французской манере. Британские и американские студенты и преподаватели зачастую оказывались не готовы к восприятию всего спектра и глубины философских соотнесений в рамках новой концепции. Во Франции изучение философии не просто начинается в последнем классе средней школы — classe de philosophie, — но и опирается на иной по сравнению с англоязычной системой обучения перечень философских произведений. Потребовались бы многие годы штудирования «первоисточников» — Гегеля и Ницше, Гуссерля и Хайдеггера, — прежде чем англоязычные почитатели постструктурализма смогли бы просто подумать о том, чтобы выйти за рамки традиции! Американская постмодернистская проза и поэзия десятилетней давности кажутся гораздо более экспериментальными, гораздо более забавными, чем пришедшие им на смену тексты философского и психоаналитического характера. Между тем в 1970-е — начале 1980-х годов стало de rigueur [обязательным] чтение подобных работ со ссылками на французских мыслителей, которых буквально мешали в одну кучу апологеты этой странной новой вещи под названием «постструктурализм». 38

4. Еще два слова порой используются в связи с постмодернизмом, и было бы неплохо понять их значение. Одно т них — постгуманистический. Его мы уже касались. Все гиды, с которыми вы говорили, подчеркивали, что постмодернизм крайне скептичен на этот счет. Для европейских ученых философский постмодерн начался с Декарта и его ПК цента на сознание как на основу нашего знания о мире. С 'agito ergo sum, объявил он, «мыслю, следовательно, существую». Эта орентация на логичного, цельного субъекта оставалась неизменной для многих философов после Декарта, в первую очередь для Иммануила Канта (1724-1804) и Эдмунда Гуссерля (1859-1938). Говорят, что постмодернистские мыслители уничтожают субъекта, но ничего подобного до сих пор не произошло. Самое большее, что происходит, — субъект помещается в ту или иную среду с учетом дискурса, желания или власти. Одним из предметов критических работ Бланшо была утрата способности сказать «Я». По его мнению, существует нечто более древнее, чем cogito: вовсе не акт мышления, а бесконечное языковое бормотание без магнетического ядра самосознания. Эта идея повлияла на Дерриду и Фуко абсолютно по-разному. Для Дерриды «Я» никогда не обладает полным самоприсутствием, всегда предполагает связь с собственным общим отсутствием, то есть со смертью. Для Фуко на приоритет философского «я мыслю» посягает «я говорю». Речь и письмо, утверждает Фуко, скорее уничтожают «Я», а не помещают в четкий фокус внимания.
Технологии, а не философия больше всего воодушевляют некоторых защитников постгуманизма. Биологическая форма человеческого существа не неизменна, утверждают они, она была иной в прошлом, и мы вправе ожидать се изменений в будущем. Мы можем направлять и ускорять эти изменения с помощью биотехнологий: химические добавки в рационе питания способны укреплять интеллект
и память, искусственно созданные бактерии могут помещаться в кишечник для борьбы с инфекциями, новые тка-ни могут быть имплантированы в мозг, а микрочипы — в органы тела для ускорения их регенерации. Вероятно, киборги — не чистая фантастика; спустя одно-два поколения они могут стать нормой, по крайней мере в среде облечен-: ных властью и богатством. Постгуманизм, совершенно очевидно, является развитием двух самых мощных устремлений модерна: замедление течения времени и продление человеческой жизни. То, что новые биотехнологии явно работают на сохранение «Я», а не на его уничтожение, не ставит их вне постмодерна — их существование лишь показывает, что постмодерн признает противоречия. А кроме того, если человек помнит и мыслит, дышит и живет благодаря микрочипам и генной
терапии, можно ли без оговорок утверждать, что он сохранил свое подлинное «Я»?
5. Второе слово, которое вы можете услышать в ходе разговоров о постмодерне, —
постметафизический. Мы живем в постметафизическую эпоху, говорят люди, хотя они редко
могут внятно объяснить, что это значит и значит ли что-то вообще. Истоки идеи можно
проследить вплоть до Канта, пытавшегося в своей «Критике чистого разума» {Kant I. Critique of
Pure Reason, 1781, второе издание — 1787) ограничить возможности метафизики, чтобы оставить
место для веры. В первой половине XX в. некоторые американские и британские философы пошли
дальше Канта, и уж точно дальше его религиозного порыва критиковать метафизику, решив
проигнорировать или отвергнуть ее целиком или в отдельных частях. Если начать воспринимать
философию как скрупулезное исследование языка, можно перестать заниматься
псевдопроблемами, считали они. Обращаясь к идее постметафизики, постмодернисты обычно
апеллируют к Мартину Хайдеггеру. Начиная с лекций о Фридрихе Ницше (1844—1900),
прочитанных во Фрей-

(Постмодернизм: некоторые ориентиры бурге в конце 1930-х годов, Хайдеггер говорил о конце за-дпой метафизики. По его мнению, философы со времен Древней Греции вплоть до Ницше руководствовались не-верно поставленным вопросом. Они спрашивали «Что есть люди?» вместо «Что такое бытие?» и соответственно оши-чно рассматривали бытие через призму человека. Чтобы постичь бытие, говорит традиция, мы должны рассматривать человека как целое и (или) как высшее су-щество. Поступая таким образом, полагал Хайдеггер, ме-Тифизика позиционирует себя как онтотеология. Остано-вимся на минутку, чтобы разобраться в значении этого термина. С первой и последней его частями все просто: «онто» — производное от греческого to on, «тот, что есть», и logos означает «основание», «изучение» или «слово». С серединой сложнее, и Хайдеггер лишь еще более усложнил нам задачу, написав «онто-теология», а не «онто-теио-| логия». Теология — изучение Бога, theos, а теиология — и (учение высшего существа, theion. Таким образом, онто-геиология — изучение единства людей и высшего суще-сиза. Что объединяет людей? Конечно, высшее существо. Пели вы думаете о Боге как о высшем существе, онтотеио-логия становится онтотеологией. Однако и Хайдеггер, и многие другие философы думают иначе. Вы не можете молиться чему-то, что является высшим существом, но отличается от любого другого существа только по видовым признакам, говорил Хайдеггер. Бог должен выходить за рамки человеческого. Потому правильнее было бы говорить об онтотеиологии. Философы расходятся во мнении о том, что есть высшее существо или высшая основа. Можно рассуждать об этом в терминах Платоновых форм, человеческого сознания, воли или чего-то еще. Хайдеггер рассуждает с использованием категории присутствия, а Деррида предлагает выражение «метафизика присутствия». Термин «присутствие» Деррида трактует широко: это и временной 41

Статус объекта, и присутствие субъекта для него самого или для другого субъекта, и определение бытия как присут-гвия. Самая глубокая для нас, наиболее трудно некоренная исходная предпосылка состоит в том, что бытие — ас-щиируется ли оно с Богом, сознанием, веществом, истиной та волей — есть продолжительное присутствие, и эту пред-посылку невозможно вытеснить без того, чтобы окончатель-) не порвать с метафизикой. Задача не из простых, не в последнюю очередь из-за того, что современная форма ме-тафизики присутствия — это технологии. Для Хайдеггера постгуманисты, воспевающие генную инженерию приме-стельно к человеку, представляют собой группу бесстыд-лх, закоренелых метафизиков. Только вновь ступив на почву метафизики, настаивает Хайдеггер, мы сможем правильно ее понять, а чтобы это делать, необходимо откликнуться на зов бытия. Предло-жение двусмысленное, сетует Левинас: Хайдеггер отверга-
овеществляющее присутствие технологии и при этом утверждает Anwesen, оприсутствление бытия. А Деррида возражает против того, что мы можем отмечать завершение .метафизики и при этом никогда не достичь ее конца. Тем, о думает, что им удалось освободиться от метафизики, всегда можно показать, что они тем более глубоко в ней грязли. Мы «постметафизичны», если это действитель-
так, единственно в том смысле, что стали лучше созна-гь пути, которыми скрытые обращения к присутствию структурируют наш мир.
6.Наконец, полезно будет знать чуть больше о том, что разделяет постмодернизм и авангард.
Раньше я уже гово-л, что американская постмодернистская литература име-вала себя авангардом,
что можно считать последним продлением этого феномена. Идея авангардного искусства, опережающего свое время, берет начало в изобразитель-м искусстве Франции XIX в., и картинами Эдуарда Мане
Постмодернизм: некоторые ориентиры
не меньше, чем какими-то другими, может быть отмечено рождение этого явления. «Завтрак на траве» (Manet E. Le dejeuner sur Г herbe, 1863), например, отвергает академическую традицию и условности; фигуры в современных автору костюмах (одна совершенно обнаженная) на фоне идиллического пейзажа представляли собой открытый вы-ЮВ буржуазным вкусам. В наибольшей же степени с авангардом ассоциируются для нас художественные течения первых десятилетий XX в.: кубизм, футуризм, сюрреализм. Изобилие подобных «измов» в Европе после окончания Первой мировой войны указывает на одну из особенностей авангарда — его недолговечность. Все эти эманации модернизма стремились противопоставить себя тому, что считалось в свое время искусством, и каждое такое противопоставление открывало новые возможности и одновременно себя исчерпывало. Тем не менее модернизм был чем-то большим, чем просто временное прибежище для авангарда. Оптимистичное в основе своей явление всегда было в большей степени ориентировано на будущее, а не на настоящее, и с его закатом все авангардные течения сохранили с ним связь. Нью-йоркская школа художников и поэтов — первый кандидат на статус и авангардной, и постмодернистской, однако ее работа лишается определенности, стоит нам отказаться от всяких ссылок на модернизм. Безусловно, можно обнаружить признаки постмодерна в поэзии Джона Эшбери — интерес к внешнему, а не глубинному, склонность к развенчанию, к главенству формы над содержа-пием и т.д., — однако ее внутренняя связь с кубизмом сохраняется. В «Срочном ремонте», «Автопортрете в выпуклом зеркале» и «Волне» (Ashbery J. Soonest Mended; Self-Portrait in a Convex Mirror; A Wave) автор стремился представить опыт одновременно в разных перспективах.
Самой идеей авангарда предполагается наличие линейного видения художественной истории, видения, противо
речащего постмодернистскому восприятию мира. Неудиви-ельно поэтому, что ради поддержания идеи некоторые по-тмодернисты говорят о себе как о «поставангарде» или :трансавангарде». Чтобы быть авангардистом, человек дол-сен нарушать правила, но что, если само нарушение пра-ил стало правилом? Чтобы быть авангардистом, человек должен занять маргинальную позицию по отношению к миру искусства, но что, если сам этот мир активно стре-ттся превознести маргинала? Можно продолжить задавать вопросы, однако и без того несложно признать, что с пост-юдернизмом идея авангарда себя исчерпала. В 1970-е — начале 1980-х на какое-то время могло показаться, что оп-ределение «авангардный» в большей степени относится к литературным критикам, философам и психоаналитикам, [ежели к художникам. Как ниспровергатель основ и воп-гощение маргинальности «раскручивался» постструктура-[изм, готовящий нам неведомое, возможно, чудовищное бу-дущее. Однако, как и все проявления авангардности, он был утопичен и не мог просуществовать долго.
У Хорхе Луиса Борхеса в сборнике «Всемирная исто-рия бесчестия» (Borges J. L. A Universal History of Infamy, 973) есть симпатичная сказка «О точности в науке» Of Exactitude in Science). В сказке картографы достигли та-сого совершенства в своем деле, что составили карту импе-)ии в масштабе один к одному. С закатом империи карта утратила значение, была забыта и ветшала. Спустя годы путешественники видели, как ветер пустыни носит ее об-)ывки. В эссе «Симулякры и симуляции» (Simulacra and Simulations, 1981) Жан Бодрийяр говорит, что сказка не име-;т отношения к постмодерну, так как сегодня утрачен при-оритет местности перед картой. Для нас, размышляет он,
карта, пожалуй, важнее территории, и, попади исследова-тели в империю постмодерна, они увидели бы носимые : неграми обрывки реальности. Однако и это еще не вся правда о ситуации, в которой мы оказались, продолжает Бод-рийяр, признавая, что существенной разницы между реальностью и картой уже не существует. В отличие от обитателей мира модерна, в отличие от Сима мы не верим в саму возможность постижения всей реальности. Мы теперь живем не реальностью, а гиперреальностью: обозначаемое заменено знаками. Если Бодрийяр прав, ни один из гидов по постмодернизму, с которыми вы встречались на днях, не

может предложить вам настоящего тура по его территории, поскольку постмодерн не позволяет
им отличить карту от местности. Тем не менее каждый смог что-то вам показать, хотя все ука-
чывали на разные вещи и это не могло не привести вас в замешательство. Являются ли ключевыми
в постмодерне работы Дерриды, Фуко и Лакана? Или это труды Джона Барта и Уиль-яма
Барроуза? А может быть, образы Соке и Nike? Правы ли мы, выискивая секулярное и
нигилистичное, когда приступаем к поискам постмодерна? Или же нам следовало бы заняться
проявлениями постсекулярности?
Я постарался провести различие между постмодернизмом и постмодерном, и, если взглянуть с
достаточного расстояния, станет ясно, что между ними существует четкая фаница. В конце
концов, сегодня есть много тех, кто не любит постмодернистское искусство, отвергает
постмодернистское отношение к культуре и обществу. Тем не менее, нравится им это или нет, они
живут в мире масс-медиа, виртуальных денег и гиперреальной рекламы. Чем более пристально мы
исследуем грань между постмодернизмом и постмодерном, тем больше обнаруживаем разрывов.
Обычные люди, не читающие французских философов и трудную американскую беллетристику,
потребляют образы

дома, в супермаркете и по дороге к ним. Эти образы оказывают сильное влияние на то, как эти люди
распоряжаются своими виртуа

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: