Софисты и софистическое искусство

Время: 28-08-2012, 19:17 Просмотров: 709 Автор: antonin
    
Как известно, философия как сфера духовной культуры получила свое наименование ("любовь к мудрости") у древних греков. Они же выдвинули множество философов и выдающихся деятелей в других областях культуры и общественной жизни, имена которых навсегда сохранились в памяти человечества. Не случайно Ф. Энгельс писал, что мы вынуждены будем в философии, как и во многих других областях, возвращаться постоянно к подвигам того маленького народа, универсальная одаренность и деятельность которого обеспечила ему такое место в истории развития человечества, на которое не может претендовать ни один другой народ (см. 31 а, 20, 369). В самом деле, обращает на себя внимание поразительный факт: одни лишь Афины с общим количеством свободного населения не более 150–180 тысяч человек в течение V в. до н. э. дали миру таких "вечных спутников" человечества, как Сократ и Платон, Эсхил, Софокл, Аристофан и Еврипид, Фукидид, Фидий и Перикл.
В Афины, ставшие в V в. до н. э. "школой Эллады", стремились прославленные философы, ученые и ораторы, поэты, скульпторы и замечательные мастера-ремесленники. "Пританею мудрости" стали в это время Афины и для знаменитых софистов. Здесь они приобрели особую популярность. Необычайным успехом пользовались софисты у афинской молодежи. Одно из подобного рода волнующих событий, приезд в Афины выдающегося софиста Протагора, красочно (но несколько
карикатурно) изобразил Платон в диалоге «Протагор» (310 а и ел.)
Еще до рассвета молодой человек по имени Гиппократ, сын Аполлодора, стал изо всех сил стучать в двери Сократа палкой и, когда ему отворили, ворвался в дом и громким голосом спросил:
— Сократ, проснулся ты или спишь? Сократ вскакивает испуганно: уж не принес ли ты какую-нибудь дурную весть? — спрашивает он.

— Принес, — ответил Гиппократ, — но только хорошую.

— Ладно, коли так. Но какая же это весть, ради которой ты явился в такую рань?

Тут Гиппократ, подойдя поближе к Сократу, сказал: "- Протагор, великий софист из Абдер, приехал.
Вслед за этим Гиппократ сообщает о цели своего визита, о своей просьбе к Сократу похлопотать за него, Гиппократа, перед Протагором, чтобы этот знаменитый софист взял его в число своих учеников. С рассветом Сократ и Гиппократ отправляются в дом богатого афинянина Каллия, у которого остановился абдерский гость. Там они застают Протагора прохаживающимся в портике в сопровождении трех друзей с каждой стороны (в том числе хозяина дома и двух сыновей Перикла — Парада и Ксантиппа) и целого хора «завороженных» почитателей позади. "Глядя на этот хор, — иронизирует платоновский Сократ, — я особенно восхищался, как они (почитатели Протагора. — Ф. К.) остерегались, чтобы ни в коем случае не оказаться впереди Протагора: всякий раз, когда тот со своими собеседниками поворачивал, эти слушатели стройно и чинно расступались и, смыкая круг, великолепным рядом выстраивались позади него" (Платон. Протагор, 315 а-Ь).
Кто же были эти, столь популярные в Афинах и во всей Греции, софисты, будоражившие умы людей и вызывавшие энтузиазм у афинской молодежи? Каковы социально-исторические и идейные корни интеллектуального явления, получившего название софистики, в атмосфере которого сложилось учение Сократа и его метод?
Прежде всего обратимся к термину «софист» (sophi-stes). Первоначально у греков этот термин означал «мастер», "умелец", «искусник» и прилагался ко всем видам ремесел и «художеств» (искусств). Имея общий корень — soph — с существительным sophia (мудрость), с прилагательным sophos (мудрый) и глаголом sophioromai (приобретать знания, становиться искусным, выдумывать, мудрствовать, хитрить и т. п.), слово «софист» применялось к человеку, который обрел мастерство, накопил разумное умение в каком-либо деле, в том или ином виде ремесла и искусства, проявил изобретательность, сноровку и сметливость в своей профессии, а также вдохновение и творческие способности в любой сфере практической деятельности. Так, Гомер (Илиада, XV, 411–412) говорит о "художественной софии", о знании своего искусства плотником, обученным Афиной, богиней мудрости. Аналогичные понятия встречаются у Гесиода (Труды и дни, 649–650), который высказывается относительно своей «неискушенности» в корабельном деле и в плавании на море.
Означая разумное умение и целенаправленное искусство, термин «софия» в гомеровском понимании не ограничивался приобретением технических навыков и не сводился к простому оперированию чувственно-воспринимаемыми вещами: реализация «Софии» предполагала также деятельность воображения и разума, деятельность
творческого мышления, направленного на уяснение свойств и соотношения вещей, на построение идеальной модели создаваемого предмета или намеченного дела. Поэтому Гомер (Одиссея, XVII, 382–385) называет сведущим в своем деле «мастером», наряду с плотни ком, также врача, певца и гадателя.
Наличие в терминах «софия» и «софист» момента, связанного с разумным овладением, осмысленным постижением какого-либо дела — мастерства, со временем
приводит к переносу внимания с практического аспекта этих слов на их теоретический аспект. В результате такого переноса «софия» и «софист» приобретают все более интеллектуальный смысл и значение. В этом интеллектуальном смысле термин «софист» (мудрец) употреблен у Геродота (I, 29; II, 49; IV, 95): он выделяет среди греческих «мудрецов» афинского государственного деятеля Солона, а философа Пифагора называет "величайшим греческим мудрецом".
С приобретением интеллектуального смысла и расширением своего значения термин «софист» становится в V в. до н. э… почетным наименованием людей, отличающихся своими способностями и талантом, познаниями и опытом в самых различных областях деятельности и культуры: «софистами» стали называть выдающихся государственных деятелей, законодателей и стратегов; философов, врачей и поэтов; архитекторов, музыкантов, актеров и т. д. Но с конца V в. до н. э. это слово, используемое в более узком смысле, относилось уже к платным учителям красноречия и философии. Кроме того, оно начинает употребляться в отрицательном смысле — как «лжемудрец», "шарлатан" и «фокусник» (это прозвище своим распространением более всего обязано Платону).
Появление софистов и софистики (искусства убеждать) в античной Элладе, особенно в Афинах, было обусловлено развитием древнегреческой демократии и всем предыдущим ходом философской мысли, укреплением экономических и культурных связей между греческими полисами и расширением контактов с негреческим миром, знакомством с обычаями и образом жизни других народов.
Зарождение древнегреческой демократии связано со становлением полисов (VIII–VII вв. до н. э.) и с борьбой широких слоев демоса против господства родовой аристократии. В VII в. до н. э. {а конкретно в 621 г. до н. э. в Афинах) эта борьба привела к изданию писаных законов, к записи действующего по обычаю (неписанного) права родовой знати толковать традицию и осуществлять правосудие. Такая, казалось бы, незначительная мера, как узаконение обычая, имела более важные, чем ограничение произвола родовой знати, последствия: она вносила коренные изменения в правосознание. Если раньше обычай считался божественным установлением и назывался themis, то теперь обычай, освобожденный от божественной санкции, превратился в человеческое установление — nomos (закон, законоположение), в правовую норму, подлежащую обсуждению.
Реформы Солона (594 г. до н. э.) и Клисфена (509 г. до н. э.), заложившие основы демократического строя в Афинах, способствовали дальнейшему развитию правового и политического рационализма — укреплению идеи о номосе как общей для всех правовой норме, которая может быть заменена другой правовой нормой, более совершенной и рациональной, более отвечающей условиям времени и места. В этом проявлялось представление о законе, праве, государстве и его учреждениях как
об относительных явлениях, возникновение и существование которых определяется их целесообразностью, т. е. тем, что признается гражданами полиса разумным и справедливым. Это влекло за собой ряд других вопросов, более общего и принципиального порядка: каково происхождение законов вообще, а также правовых норм и политических учреждений, какова их природа? Что считать критерием справедливости закона, разумности правовой нормы и на чем основана их обязательность? Что такое справедливость и существует ли она?
Примечателен ответ на последний вопрос представителя первого поколения софистов Протагора: "…ведь что каждому городу представляется справедливым и прекрасным, то для него и есть, пока он так считает" (Платон. Таэтет, 167 с). Принцип нравственно-правового релятивизма, сформулированный Протагором, характеризует умонастроение эпохи, в особенности ее молодого поколения, для которого общественно-политические проблемы, вопросы о законе и праве, их происхождении и сущности приобрели первостепенное значение.
Вот схема беседы о законах, состоявшейся между юным Алкивиадом, научившимся софистической мудрости, и Периклом, придерживающимся на этот счет старомодных представлений (Ксенофонт. Воспоминания, I, 2, 41–46):

— Скажи мне, Перикл, — начал Алкивиад, — мог ли бы ты объяснить мне, что такое закон.

— Закон, — отвечал Перикл, — это все то, что народ в собрании примет и напишет с указанием, что следует делать, а чего не следует.

— А если не народ, но, как бывает в олигархиях, немногие соберутся и напишут, что следует делать, — это что?

— Все, — отвечал Перикл, — что напишет властвующий в государстве класс, обсудив, что следует делать, называется законом.

— Так, если тиран, властвующий в государстве, напишет гражданам, что следует делать, и это закон?

— Да, — отвечал Перикл, — все, что пишет тиран, пока власть в его руках, и это называется законом.

— А насилие и беззаконие, — спросил Алкивиад, — что такое, Перикл? Не то ли, когда сильный заставляет слабого не убеждением, а силой делать, что ему вздумается?

— Мне кажется, да, — сказал Перикл.

— Значит, и все, что тиран пишет, не убеждением, а силой заставляя граждан делать, есть беззаконие?

— Мне кажется, да, — отвечал Перикл, — я беру назад свои слова, что все, что пишет тиран, не убедивши граждан, есть закон.

— А все, что пишет меньшинство, не убедивши большинство, но пользуясь своей властью, должны ли мы это называть насилием или не должны?

— Мне кажется, — отвечал Перикл, — что все, что кто-нибудь заставляет кого-нибудь делать, не убедивши, — все равно пишет он это или нет, — будет скорее насилием, чем законом.

— Значит, и то, что пишет весь народ, пользуясь своей властью над людьми состоятельными, не убедивши их, будет скорее насилие, чем закон?

— Да, Алкивиад, — отвечал Перикл, — и мы в твои годы мастера были на такие штуки: мы заняты были этим и придумывали такие же штуки, которыми, по-видимому, занят теперь и ты.

Короче говоря, Перикл, вступив в противоречие со своим первоначальным определением закона и не находя

выход из этого противоречия, ограничился ссылкой на то, что в молодости и он увлекался такого рода логическими проделками, ловя собеседника на противоречиях.
Понятно, что обсуждение проблем закона и права легко переводилось на обсуждение обычаев и традиций, религиозных и нравственных устоев обществ, которые также становились предметом критического анализа. Вокруг этих проблем происходил оживленный обмен мнениями, возникали острые дискуссии, которые подчас приводили к столкновению взглядов «отцов» и «детей».
Неудивительно, что в период расцвета греческой культуры, называемой иногда периодом греческого Просвещения, центр вниманий греческих мыслителей переносится с «теории» (созерцания) природы и космологических проблем на «теории» общества, явления общественной жизни, на решение антропологических проблем.
Историческая действительность рассматриваемого периода давала в этом плане богатый материал для наблюдений, размышлений и теоретических обобщений. Оживление и расширение контактов и связей греческих полисов между собой, со странами Древнего Востока и негреческим миром вообще в период греко-персидских войн и последующие десятилетия, знакомство с обычаями и нравами, верованием и образом жизни различных народов позволяли наблюдать их пестрое многообразие. Во время своих путешествий историк Геродот не раз поражался тому, сколь отличен образ жизни эллинов от жизни других народов. Более того, описывая разнообразие обычаев и верований и с увлечением рассказывая о наиболее контрастных из них, «отец» истории и этнографии приходит к выводу, что "если бы предоставить всем народам на свете выбирать самые лучшие из всех
обычаи и нравы, то каждый народ, внимательно рассмотрев их, выбрал бы собственные" (III, 38). Странствующий же рапсод и философ Ксенофан (VI в. ДО н. э.), сравнивая верования народов, замечает, что эфиопы представляют своих богов курносыми и черными, а фракияне — голубоглазыми и рыжеватыми. Отсюда он приходит к мысли, что каковы народы, таковы и созданные ими по своему образцу и подобию боги.
Жизнь народа, их нравы и обычаи, их верования и порядки показывали, что представления о добре и зле, о прекрасном и безобразном не везде одинаковы: они расшатывали уверенность греков в исключительный и общеобязательный характер их обычаев и верований, наталкивали на мысль об относительной (условной) природе традиции и нравов, верований и укладов жизни. На почве этих представлений пробуждается критическое отношение к традиции и господствующим обычаям, к "заветам отцов" и другим авторитетам
Хотя в дебатах в народном собрании, в суде присяжных и других государственных учреждениях, где сталкивались интересы различных партий и отдельных граждан, ссылка на волю богов, на авторитет традиции и "заветы отцов" всегда оставалась важным доводом, тем не менее этого было недостаточно: ни за какой партией или группами общества, а тем более отдельным лицом, не признавалось прав претендовать на роль единственного (или единственных) выразителя воли бога (богов), правоверного носителя традиции и непогрешимого толкователя "заветов отцов". Поэтому приходилось больше полагаться на силу слова, на разумные доводы, на учет интересов и настроений большинства граждан в данный момент, на расстановку сил в народном собрании и в международных отношениях и т. п.
В усложнившихся условиях общественной жизни исключительно большое значение приобретают политическое образование, искусство владения словом, мастерство в публичных выступлениях. Сила слова становится орудием влияния и власти, формой политической и интеллектуальной деятельности, искусством убеждать, средством сознательного выбора политической линии, способом осуществления правосудия. Неслучайно ораторское искусство в период расцвета греческой демократии, особенно афинской, привлекает всеобщее внимание и объявляется "царицей всех искусств". Ясно, что общее и политическое образование, а в особенности искусство владения словом, стали настоятельной потребностью для каждого, кто хотел обрести влияние среди граждан, воздействовать на ход государственных дел или стремился отличиться на государственном поприще. В соответствии с этой потребностью в V в. до н. э. появляется новая профессия — профессия софиста, который за определенную плату обучал риторике и философии, учил "мыслить, говорить и убеждать", сообщал известный объем сведений из разных областей знаний и деятельности.

Успеху софистов способствовали также некоторые черты национального характера греков, делавшие их «прирожденными» диалектиками и заядлыми спорщиками. Искусство диалектики греков, их мастерство доказывать и опровергать вызывает восхищение и теперь, но их чрезмерная страсть к спорам, судебным процессам и сутяжничеству явились подлинным бедствием этого пылкого и красноречивого народа. Склонность греков к спорам, их "любовь к несогласию" историк Геродиан (ок. 170–240 гг.) назвал "застарелой болезнью" эллинов. Показательно и то, что комедиограф Аристофан, имея в виду страсть своих сограждан к судебным тяжбам, заставляет
одного из своих персонажей, которому показали карту Афин, первым делом спросить: "А где же дикастерион?" (т. е. суд, без которого он не представляет себе Афины).
Древнегреческий суд не знал ни прокурора, ни защитника. Каждый должен был защищать себя сам, а обвинитель обязан был в суде лично поддержать обвинение. Но так как частые судебные процессы были обычным явлением в жизни греков и никто не был огражден от привлечения к суду и несправедливого обвинения, то естественно, что каждый стремился приобрести навыки в красноречии, в публичных выступлениях. Но это было делом нелегким, требовавшим значительных средств, времени и продолжительных упражнений под руководством учителей риторики. Поэтому многие из граждан в необходимых случаях прибегали к услугам софистов или к помощи других ораторов, которые составляли для них судебные и иного рода речи. Эти речи нередко заучивались наизусть.
Софистика была риторически-диалектическим искусством (искусством полемики) и строилась на столкновении противоположных Тезисов. Она позволяла взвесить аргументы и принять обдуманное решение по вопросу, допускающему различные суждения. Но не существовало гарантии и от злоупотребления софистическим искусством, от использования его в неблаговидных целях, когда, говоря словами Платона, сильный довод делается слабым, а слабый — сильным. Разумеется, возможность злоупотребления полемическим искусством еще ничего не говорит о ценности или непригодности этого искусства.

Софизм, разного рода словесные уловки и логические ухищрения создавались на почве двусмысленности слов, путем малозаметной подмены тезиса, намеренного
удлинения речи, затруднявшего осмысление сказанного в целом, приведения противника в состояние раздражения и гнева, когда в состоянии аффекта он утрачивал способность следить за логической правильностью суждений, и т. д.
Софистическое искусство оперирования понятиями нередко приводило к логическим парадоксам, к двояким решениям, и потому неразрешимым проблемам. Некоторое представление о такого рода парадоксах дают следующие примеры. Обратимся к парадоксу, получившему название "Учитель и ученик" и приписываемому Протагору. Этот парадокс характеризует, помимо прочего, сложившееся в народном сознании представление о софистах и их роли в судебных процессах.
Однажды к софисту (Протагору) пришел молодой человек о просьбой обучить его риторике и диалектике, риторически-полемическому искусству. Они заключили договор, по которому ученик должен был уплатить гонорар учителю только в том случае, если он выиграет свой первый судебный процесс. Прослушав курс, ученик не выступил в суде. Учитель заявил ученику, что он подаст на него в суд, и любое решение суда будет в его, учителя, пользу. И в самом деле: если ученик выиграет процесс, то он платит ему согласно условиям договора; если же ученик проиграет процесс, а он, учитель, выиграет, то и в этом случае он получит деньги со своего ученика по решению суда.
Но ученик хорошо усвоил курс софистического искусства. Он, в свою очередь, утверждал, что в обоих случаях он ничего не платит учителю. Ибо, если ученик проиграет, а учитель выиграет процесс, то согласно условию договора он не платит; если же он, ученик, выиграет процесс, то и в этом случае он ничего не платит в силу решения суда.
Такое двойное решение называется дилеммой. Софисты пользовались дилеммами в различных целях (полемических, педагогических и т. п.). Нередко они прибегали и к надуманным софизмам, парадоксам и двусмысленностям, для которых не подходил ни положительный, ни отрицательный ответ. Задавался, например, вопрос: "Перестал ли ты бить своего отца?" Или: "Будет ли ложью, если человек лжет и при этом сознается, что лжет?"
Конечно, деятельность софистов не сводилась к словесньм фокусам и забавным хитросплетениям. Многие:. из них были заняты серьезными философскими и научными проблемами и проявили себя в различных областях общественной деятельности.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: