Ницше и Европа.

Время: 25-02-2013, 19:37 Просмотров: 876 Автор: antonin
    
Ницше и Европа. Забота о состоянии европейской куль¬туры была, пожалуй, основной в творчестве Ницше. Оста¬ется вопрос: мечтал он о возвращении к позабытым кор¬ням Европы или о новом начале? Ницше употреблял для названия своих штудий о Европе медицинские термины «анамнез», «диагноз», «терапия», «прогноз». Европа боль¬на, полагал он, и эта болезнь называется христианская мо¬раль. Следствием ее является нигилизм. Поскольку иногда нигилизм понимают как декаданс, вырождение, то следует преодолеть впечатление, будто речь идет о некоторых ме¬тафорических духовных заболеваниях, которые не требуют терапевтического, психиатрического и, тем более, хирур¬гического вмешательства. Ницше использовал два смысла слова нигилизм (nihil). 1. Нигилизм как воля к утвержде¬нию ценности небытия: фикция отрицает жизнь; вместо бытия — поиск идеи, сущности. При этом Ницше уточнял: они не отрицают воли, а выступают формами утверждения воли к небытию. Таким образом, первый смысл слова «ни-гилизм» фиксирует отрицание как форму воли к власти. 2. Нигилизм как реакция, направленная на сверхчувствен¬ный мир; он проявляется как отрицание высших ценно¬стей, как «ненависть к человеческому, больше — к живот¬ному, еще больше — к вещественному, это отвращение к чувствам, к самому разуму, страх перед счастьем и красо¬той, это стремление избавиться от всякой кажимости, пе¬ремены, становления, смерти, желания, самого стремле¬ния»116. Предельным случаем реактивного нигилизма ста¬новится отрицание самой воли.
Философы, указывавшие на упадок духа, считали доста¬точным для его преодоления критику ложных воззрений и формулировку новых более совершенных, приближаю¬щихся к истине теорий. Ницше утверждает, что болезнь Европы затрагивает ее дух и тело. Именно телесность евро¬пейского человека в результате распространения христи¬анства подверглась радикальной трансформации. Испор¬чена не только голова, замечает Ницше, но и желудок; ис¬кажены зрение и слух; желания и потребности людей при¬обрели неестественный характер. Используя медицинские термины, Ницше, разумеется, не ведет речь об общеприня¬той медицине. Не следует отождествлять его с Фрейдом — «Глубинная психология» Ницше избавлена от фиксации на сексуальных отклонениях. В этом смысле обращение к его трудам полезно для тех психоаналитиков, которые стре¬мятся освободиться от сведения всех психических анома¬лий к сексуальным комплексам.
Ясперс писал: «Только в единственном месте истории Ницше ощущает прочную экзистенциальную связь со сво-им предметом — это у него происходит с греками. Через всю его жизнь проходит изначальная идентификация соб-ственных возможностей с возможностями греков»117. Ниц-ше был озабочен также возрождением немецкого духа, ко¬торый казался ему близким греческому. Он писал: «Мы становимся с каждым днем все более и более греками, вна¬чале, конечно, в понятиях и оценках. но в надежде ко-гданибудь сделаться греками также и телом! На этом я строю (и всегда строил) все мои надежды на немецкий дух!»118 Ницше утверждал, что первый корень Европы — греческая культура. К ее осмыслению он обращался всю свою творческую жизнь. Вторым корнем Европы Ницше считал иудеохристианскую религию. При сравнении ре-лигий, отмечал он, наиболее вредной считается та, где имеет место абсолютизация морали. Это свойственно иу-даизму и наследуется христианством. Поэтому Ницше и не делает между ними принципиального различия, когда речь идет о морали. Однако он отмечает космополитизм хри¬стианства и веру в богоизбранность у евреев. И внутри хри¬стианства он различает христианство Иисуса и Павла: Ии¬сус — реакция на еврейское общество, а Павел — это рас¬пространение еврейской религиозной морали по всему свету.
Третьим корнем Европы Ницше считал Рим. Римскую культуру он трактовал как альтернативу христианству, преж¬де всего его абсолютной морали. Никто не может знать аб¬солютную истину («Что есть истина?» — спрашивал Пон тий Пилат). Рим заботится о земном мире, а не о небесном. Четвертый корень Европы, полагал Ницше,— это ее собст¬венная языческая культура. Он тяготел к веселым язычни¬кам, у него всегда была мечта о празднике и экстазе, его «господин» — смелое, сильное существо, которое тратит все, что завоевывает, участвуя в игре сил. Ницше полагал, что сохранение пантеона греческих богов необычайно важно для Европы, именно он должен стать жизнеспособ¬ной альтернативой иудейству и христианству. Олимпий¬ский мир Ницше расценивал как средство спасения воли к жизни. Имея в виду нигилизм европейцев, он считал по¬лезным для восстановления их здоровья возрождение ан¬тичных мифов. Однако греки весьма пессимистично смот¬рели жизнь: они утверждали, что не знающие жалости ти-танические силы природы поглощают тела людей в небы-тие. Причина скептического отношения греков к жизни состояла в том, что они видели смерть («смерти смотрели в лицо») не так, как видят ее современные люди, которые умирают в одиночестве, кроме того, и жизнь их была на-полнена трудами и заботами в значительно большей степе¬ни, чем наша. Во всяком случае, она была менее комфорта¬бельной. Не удивительно, что греки создавали героическое искусство, поддерживающее волю к жизни и одновремен¬но влекущее на подвиги. Как же достигалось столь стран¬ное примирение жизни и смерти? Его давала красота: пре¬красная смерть — это достойное завершение жизни. Нача¬лом Европы считают философию Сократа—Платона. Но, по Ницше, это уже декаданс, начало нигилизма. Не полу¬чается ли, что Европа больна изначально? На самом деле подлинными, но забытыми родоначальниками Европы яв¬ляются досократики. Поэтому Ницше противопоставлял архаику зрелой греческой культуре.
В записках 1870 г. Ницше отмечал, что эллин не был ни пессимистом, ни оптимистом. Он знал об ужасной стороне бытия, но теодицея не была проблемой — греческие боги не отвечали за создание мира. Мудрость проявлялась в том, что боги понимались как «ананке» (необходимость). Греки были художниками жизни, они создавали своих бо¬гов, чтобы жить, а не бежать от жизни. Если официаль¬нотеологический образ европейского бога Ницше оцени¬вает негативно, то мифы греков расцениваются им в выс¬шей степени положительно. Греческие боги оправдывали все человеческие качества. Им приписывали зависть, рев¬ность и даже ненависть. Греки не унижали животное в че¬ловеке. По сравнению с очеловечиванием богов одухотво¬рение человека, которым занималась Европа последние два тысячелетия, не представлялось Ницше прогрессом.
Предпосылкой понимания греческого пессимизма яв-ляется миф о царе Мидасе. Он спросил мудрого Силена, спутника Диониса, что лучше всего для человека. Ответ Силена был ошеломляющим. Он сказал: «Лучшее — это не родиться, а если уж родился, то поскорее умереть». Следует учесть, что Силен — лесной бог. В «Рождении трагедии» Ницше писал: «Грек знал и ощущал страхи и ужасы суще¬ствования.»119 Недоверие к титаническим силам приро¬ды, которые представляет философия ужаса лесного бога, греки преодолевали аполлоническим инстинктом красо¬ты, из которого развился олимпийский порядок богов ра¬дости. «Как мог бы иначе такой болезненно чувствитель¬ный, такой неистовый в своих желаниях, такой из ряда вон склонный к страданию народ вынести существование,— спрашивал Ницше,— если бы оно не было представлено ему в его богах озаренным в столь ослепительном орео¬ле»120. Инстинкт жизни породил радостный миф и искусст¬во прекрасного, веря которому люди считали, вопреки Си¬лену, что наихудшее для человека — это смерть. Таким об¬разом, сила греков была обусловлена взаимодействием двух противоречивых феноменов: знанием ужаса бытия и способностью преодолеть резиньяцию.
Греческая трагедия — это переработка мифа. В мифах отражен ужас бытия, который внушает пессимизм. Траге-дия пытается художественными средствами сделать чело-веческую жизнь прекрасной и героической. Соединяя ис-тину и красоту, греки преодолевали пессимизм. Символом раскола греческой культуры Ницше считает Аполлона и Диониса. Прометей и Эдип — лишь маски последнего. Об¬раз Эдипа в трагедии Софокла является наивысшим про¬явлением трагизма греческой культуры. В ней показаны ужасающие, разрушительные последствия безудержной воли к истине.
Если мораль — это болезнь Европы, то каково же лекар¬ство? Прежде всего надо отметить, что в описании послед¬ствий моральной болезни Ницше различает «пассивный» и «активный» нигилизм. Собственно, последний и наделяет¬ся терапевтической функцией. Чтобы понять эффектив¬ность такого лекарства, необходимо принять во внимание опыт самого Ницше, который писал: «Если мы не сможем реализовать „смерть Бога“ как своего рода отречение, как победу над самим собой, то понесем большие потери»121. Старая мораль падает вместе с падением веры в Бога. Отказ от религии Ницше понимал как фазу взросления человече¬ства, которое несет ответственность за все происходящее. Речь идет о «самопреодолении» морали. Такой подход предполагает тождество больного и терапевта. Ницше на-зывал себя «первым законченным европейским нигили-стом». В тридцатишестилетнем возрасте он пережил силь¬нейший кризис и сумел преодолеть декадентский распад. Его «Утренняя заря» была навеяна надеждой на выздоров¬ление.
Способ, каким может быть осуществлена терапия Евро-пы, Ницше называл «самоотчуждением» (Selbstentfrem dung). Не следует понимать излечение в том смысле, что мораль постепенно обессиливает человека и так преодоле¬вает саму себя. Вопрос состоит в том, как вести себя в усло¬виях распада всеобщей морали. Чтобы говорить о причине собственной болезни, необходимо по отношению к само¬му себе занять позицию внешнего наблюдателя. В связи с этим Ницше писал о необходимости научиться мыслить «ориенталистски»122. Иногда он писал о необходимости за¬нять «вне» или «надъевропейскую» точку зрения. Собст¬венно, это и есть операция «самоотчуждения», которая мо¬жет быть названа «отстранением от самого себя».
Сама по себе попытка рассмотреть Европу с внешней перспективы — это эпистемологический и культурологи-ческий эксперимент. Но он является неосуществимым, и настаивать на его реализации кажется чистой авантюрой. Между тем Ницше всегда ощущал себя путешественником, странником. Возможно, его постоянное перемещение свя¬зано не только с поисками благоприятных для его слабею¬щего организма климатических условий, но и с попыткой посмотреть на самого себя глазами других. Для анализа и терапии болезни Европы Ницше пытался обрести внеш¬нюю перспективу. Подобно путешественнику, он переша¬гивал границу своего и углублялся за привычное различие добра и зла. Эти эксперименты имели опасный характер, а их последствия были непредсказуемыми. Прежде всего Ниц¬ше объявил фикциями казавшиеся прежде абсолютно на¬дежными моральные ориентиры. В ходе его критического анализа считавшийся достоверным мир оказался ложным. Ощущение утраты сам Ницше неоднократно выражал го¬рестными словами. «Мы безродные. — писал он в «Весе¬лой науке»,— мы не стремимся. обратно в прошлое, мы нисколько не „либеральны“, мы не работаем на „про гресс“. мы просто считаем нежелательным, чтобы на зем¬ле было основано царство справедливости и единодушия (ибо оно при всех обстоятельствах стало бы царством глу¬бочайшей посредственности и китайщины).»123 Там же есть пассаж, подписанный «Странник», в котором Ницше говорил, что представление о добре и зле въелось в плоть и кровь европейцев. Однако мораль сострадания он считал прикрытием самых гнусных желаний. «Кто сегодня знает о добре и зле?» — спрашивал Заратустра. Попытка встать во внеморальную позицию, подчеркивал Ницше, не означает отказа от всякой морали, не означает аморализма. Речь идет о требовании быть по ту сторону определенной, т. е. европейской, морали. Свобода от нее — главное условие избавления от моральной болезни.
Свобода от Европы не означает отказа от места рожде-ния и жизни. Столь же равнодушно относился Ницше и к национальной идее. В «Веселой науке» он писал: «Нет, мы не любим человечества; но, с другой стороны, мы далеко и не „немцы“, в расхожем нынче смысле слова „немецкий“, чтобы лить воду на мельницу национализма и расовой не¬нависти, чтобы наслаждаться национальной чесоткой сердца и отравлением крови, изза которых народы в Евро¬пе нынче отделены и отгорожены друг от друга, как каран тинами»124. В характерном для национализма агрессивном различении своих и чужих Ницше видел величайшую опас¬ность — оно никогда не принесет Европе мира125. Предста¬вив моральный дискурс как сумму ценностных суждений, Ницше поставил проблему их оценки и, таким образом, занял внешнюю позицию относительно европейской мо¬рали. При обсуждении вопроса о том, кто такие «добрые европейцы» он говорил о необходимости освобождения от Европы ради Европы, подразумевая при этом не просто исправление, уточнение, модернизацию морали приме-нительно к современности, а полное отрицание господ-ствующей морали, в основе которой лежит убеждение в абсолютном для всех и на все времена различии добра и зла.
Утверждая, что свобода относительно морали означает отрицание абсолютного значения ее норм и ценностей, Ницше вовсе не стремится к оправданию волюнтаризма и произвола. Более того, он известный противник либераль-ного понимания человека как автономного и независимо¬го индивида. Тут мы сталкиваемся с еще одним важным противоречием, которое является не результатом логиче-ской ошибки, а порождением жизни человека как «поли-тического» существа. Если абсолютная мораль отрицается, то все моральные нормы оказываются относительными. Но кто их задает, как происходит их выбор из тысячи воз¬можных моральных суждений, какие из них считаются наиболее предпочтительными? Если нет абсолютной мо¬рали, то любой может действовать так, как захочет. Может быть, мораль сугубо индивидуальна? Однако Ницше писал о жизненных обстоятельствах, о месте человека в бытии, которое определяет ценностную перспективу. Стало быть, не человек, а его место в бытии, согласно Ницше, опреде¬ляет выбор моральных норм. Проблема в том, почему каж¬дый должен знать свое место, которое представляется как судьба? Конечно, современное общество разрешает значи¬тельную мобильность, причем не только пространствен¬ную, но и социальную. Но с философской точки зрения все люди занимают вполне определенное место и время в бытии, которое ограничивается рождением и смертью. Да и в промежутке между ними у людей есть немало общего, что и составляет их общий удел.
Ницше боролся с христианской моралью не только по-тому, что она притязает на абсолютное значение. Даже если мы допустим множество индивидуальных моралей, все равно каждая из них для выбравшего ее человека будет иметь абсолютное значение. Допущение абсолюта не толь¬ко не препятствие, а прямотаки условие развития, ибо без убеждения в превосходстве одних религиозных, социаль¬ных, групповых, профессиональных, индивидуальных и прочих конкретных моралей над другими невозможна серьезная борьба или конкуренция. Ницше критиковал христианскую мораль за ее направленность против жизни, имея в виду не просто абсолютизацию тех или иных жиз¬ненных ценностей, а выход за границы жизни, в потусто¬ронний мир. Он полагал, что главный недостаток христи¬анской морали — трансцендентализм. Ницше писал: «От¬сутствуют место, цель, смысл, с точки зрения которых мы выбираем бытие»126.
В определение философии Ницше вносит уточнение, отмечая, что она ставит под вопрос господствующие мо-ральные нормы. При этом философия не только отвоевы-вает у религии право распоряжаться моральнонравствен-ными масштабами оценки, но и пытается изменить само их понимание. Недостаток прежней морали состоит в том, что она оправдывает поступки и даже их отрицательные последствия ссылками на высшие трансцендентные цен¬ности. Ницше поновому поставил вопрос об ответствен¬ности: он убежден, что следует брать ее на себя, а не сбра¬сывать на Бога. Если каждый будет поступать исходя из осознания личной ответственности за последствия своих действий, то это приведет к более достойной жизни, чем та, которая оценивает себя потусторонними идеалами.
Если Ницше хотел занять «внеморальную» точку зрения для определения морали, то чем это отличается от христи¬анской позиции, где мораль определена не подлежащими моральной оценке трансцендентными идеалами? Он меч¬тал об «открытой морали». Когда человеку перестанут уг¬рожать Бог или система наказания, он окажется на отры¬том пути и выберет такую мораль, которая полнее раскроет его возможности. Проблема в том, сумеет ли человек огра¬ничить сам себя, если никто другой не станет его сдержи¬вать.
В начале своего пути Ницше верил, что человек может и должен знать, какое направление развития задает искусст¬во, мораль, философия. Он еще не освободился от тради¬ционного немецкого идеализма. Это была фаза его увлече¬ния А. Шопенгауэром и Р. Вагнером. Однако вскоре Ниц¬ше принялся за радикальную переоценку и критику евро¬пейской культуры. Отстранение от Европы предпринима¬лось им для возрождения немецкой национальной культу¬ры. Занятия историей имели важное эвристическое значе¬ние: благодаря им Ницше отстранялся от современности, чтобы возвратиться к ней с целью ее исправления. Про¬шлое стало для него масштабом оценки современности. С 1870 по1877 г. Ницше, зараженный пессимизмом Шо¬пенгауэра, открыл для себя трагическую культуру Греции. Однако постепенно им овладевает идея воспитания «сво¬бодных умов», и он уже сам, без оглядки на Вагнера и Шо-пенгауэра попытался исправить критическое положение в европейской культуре. Первым опытом такого рода стала работа «Человеческое, слишком человеческое», где Ницше пишет: «Весьма полезно однажды решительно оторваться от своего времени и как бы быть унесенным от его берега назад в океан прошедших миросозерцаний»127. Это отчуж¬дение от самого себя Ницше изображает как охлаждение, как зимний ветер, который сдувает листву и тем самым го¬товит место для новой жизни. Формой отчуждения стано¬вится и одиночество. Ницше уже меньше озабочен крити¬кой христианской морали и спасением европейской куль¬туры. Общая мораль приводит к нигилизму. Но Ницше не был индивидуалистом. На место общей морали он поста¬вил дружбу. Ницше писал, что добрая воля к душевной ин-терпретации определяется дружественностью. Свобода интерпретации нацелена на понимание индивидуально¬сти. Понимание, отмечал Ницше, возможно и между кол-легами на почве профессионального языка. Между друзья¬ми, наоборот, может возникнуть и постоянно происходит непонимание («Существуют ли люди, которые не были бы смертельно оскорблены, если бы они узнали, что в глубине души о них знают их самые близкие друзья?»128). Потому Ницше советовал терпение как лучшее средство призна¬ния друга как другого.
Вместо человека вообще, человечества Ницше избрал исходной точкой анализа индивида. При этом он не считал непоследовательным утверждать, что индивид — это иллю¬зия, и развивал понимание человека как «дивидуума», т. е. представителя вида человек. Общее таким образом сохра¬нялось, отбрасывалось абсолютное и трансцендентное. Правда, потустороннее тоже странным образом фигурирует в дискурсе Ницше, причем не только в отрицательном, но и в позитивном значении. Почему, например, страну из кни¬ги «По ту сторону добра и зла» Ницше называет настоящей родиной? Дело в том, что мир, в котором мы живем, вовсе не автономный. Как ад служит противовесом рая, так и Земля, наша жизнь на ней — это часть общей конструкции христианского космоса, «пентхаузом» которого является Божье Царство. Именно с этого верхнего этажа и рассмат¬ривается человеческая жизнь в целом, именно сверху она кажется пустой и ничтожной. Но столь же односторонней представляется перспектива, задаваемая нижними этажа¬ми и тем более подвалом здания. Эта перспектива обуслов¬ливает ресентимент. Следовательно, переоценка ценностей не может протекать как смена положений, как переворачи-вание частей в созданной европейской культурой конст-рукции. Необходимо покинуть это здание.
Стать независимым индивидом, странником, «свобод-ным умом» — вот в чем состоит радикальный метод Ниц-ше. Стратегия «великого разрыва» включает в себя уедине¬ние, т. е. переход на индивидуальную точку зрения. Но и это еще не все. Индивид не есть нечто субстанциальное, неизменное, он не может и не должен «обрести себя», «прийти к себе». Человек — это постоянно создающее и от¬рицающее самого себя существо. Его место зыбко, он не имеет почвы, он не просто странник, он — мореплаватель. Его оценки, его различия добра и зла задаются перспекти¬вой того дела, которым он занят в данный конкретный мо¬мент. Отсюда следует «пунктуальный» характер суждений, которые может выносить человек. Образ мореплавания проявляется и в сравнении Ницше истины с маленьким островком, которое окружено морем заблуждений.
«Перспективизм» Ницше наталкивается на его собст-венное сопротивление. Он заметил, что критика морали как форма тирании сама продолжает старую стратегию. Ницше пишет: «Декретировать, что всякая тирания и вся-кое неразумие непозволительны, пришлось бы ведь опять таки, исходя из какойнибудь морали»129. Понимая, что критик христианской религии вовсе не покидает террито-рии морали, а только меняет местами «плохое» и «хоро-шее», Ницше вынужден отыскивать положительные мо-менты морального гнета. Он вдруг начинает раскрывать важное значение для развития европейской культуры стои¬цизма и пуританства. Только благодаря тирании закона, возражал Ницше анархистам, в Европе развились тради¬ции свободы. Долгое повиновение приводит к тому, что развивается наука, искусство, духовность. Поэтому всякая мораль направлена против произвола: «она учит сужению перспективы, а стало быть, в известном смысле, глупости, как условию жизни и роста»130.
В «Веселой науке» образ моря и мореплавателя усиленно эксплуатируется Ницше, который указывает не только на положительные, но и на отрицательные последствия пер спективизма. Он обещает свободу и независимость, но не дает гарантий. Ницше пишет: «Мы покинули сушу и пус¬тились в плавание! Мы снесли за собою мосты — больше, мы снесли и саму землю! Горе тебе, если тебя охватит тоска по суше и дому, словно бы там было больше свобо¬ды,— а „суши“то и нет больше!»131 Этот же поистине Пас калев ужас бесконечности передает часто цитируемый Ницше образ безумца, ищущего днем с огнем Бога. Его от¬сутствие похоже на исчезновение земли. Ницше пишет: «Что сделали мы, оторвав эту землю от ее солнца? Куда те¬перь движется она? Куда движемся мы? Прочь от всех солнц? Не падаем ли мы непрерывно? Назад, в сторону, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы словно в бесконечном Ничто? Не дышит ли на нас пустое пространство? Не стало ли холоднее? Не наступает ли все сильнее и больше ночь? Не приходится ли средь бела дня зажигать фонарь?»132 Что это за картина? Может быть, предвидение ужасной пустоты, «мальчики кровавые в глазах» после того как пофилософствовали мо¬лотом? Ницше говорил, что после убийства Бога, мы сами должны будем стать богами. Свято место пусто не бывает, ибо человек не может жить в пустоте. Его «космос» всегда наполнен вещами, людьми, животными и ангелами. По¬этому уничтожение одних существ должно восполняться созданием других. Но в чем же смысл изменения? В смене обстановки? Вряд ли Ницше относился к любителям часто менять мебель. Тем более непонятна критика религии и других культурных строений. В конце концов не ясно, за¬чем опровергать Бога и обожествлять самого себя?
Как ориентироваться в мире после смерти Бога? Когда все точки пространства стали одинаковыми, пространство оказалось пустым. Если нельзя найти азимута, то можно бесконечно бороздить просторы Земли и никогда не вер-нуться домой. Не является ли основной проблемой фило-софии — Одиссея, блуждание по ложным путям в поисках дома? Вышвырнув Бога за пределы космоса, христианские теологи опустошили землю. Наделенный всемогуществом, объявленный абсолютным защитником Бог оказался бес¬конечно далеко и не слышит людских жалоб. Но значит ли это, что следует молиться на самого себя?

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: