Страсти

Время: 25-02-2013, 19:33 Просмотров: 1243 Автор: antonin
    
Страсти. Любовные чувства являются столь древними, что кажутся изначальными. М. Шелер считал любовь и не¬нависть антропологическими константами. Это значит, что человеком является тот, кто способен любить и нена-видеть. Тот же, кто после поцелуя с дамой говорит: «Мокро и невкусно»,— считается недоразвитым. Различие между человеком и животным по линии любви, конечно, нужда¬ется в уточнении95. Как известно, и в мире людей различа¬ется любовь животная и любовь духовная. Точно так же биологи немало написали о тонких отношениях самцов и самок, например в популяциях лебедей. Антропогенез любви весьма мало продвинут, и помехой являются слиш¬ком жесткие различия души и тела, духовных переживаний и телесных желаний. Мы судим о специфике любовных пе¬реживаний у наших предков преимущественно по остав¬шимся от них книгам. Книги о любви — это романы, а они являются относительно поздними продуктами цивилиза¬ции. Даже в описании любовных отношений у Овидия мы находим нечто странное. Тем более «Домострой» не вос-принимается как любовный текст. Он воспринимается, скорее, как свидетельство некоей бездуховности отноше-ний мужчин и женщин, которую навязывает хозяйство. Именно в такой интерпретации «ритуальные» тексты так-же стали основой европейской метафизики любви, кото-рая воплотилась не только в романах и лирике, но и в по-вседневной жизни.
Пожалуй, впервые о таинстве любви говорил Платон. Его рассуждения о первичном и вторичном Эросе подхва-тило христианство. В дальнейшем эротика Платона была развита М. Фичино и стала за пять веков до появления психоанализа своеобразной «глубинной психологией» ев-ропейской культуры.
Фичино в «комментарии» к «Пиру» Платона несколько бесцеремонно дописал, на его взгляд, недостающую часть. В ней он задолго до появления теории У. Гарвея развивает метафору сердца и крови и связывает ее с теорией зрения Платона. Когда влюбленный смотрит на любимую, его сердце начинает учащенно биться, потом краснеет лицо и начинают блистать глаза. Но любимая бледна и безучастна. Как же можно заставить биться ее сердце в такт сердцу влюбленного? Согласно Фичино, кровь влюбленного, на¬качиваемая могучим мотором, поднимается вверх и кон¬центрируется в его глазах. Там она трансформируется во флюиды, которые по воздуху перемещаются в глаза люби¬мой. В глазах любимой они снова претерпевают трансфор¬мацию, превращаются в ее кровь и вызывают ответное сердцебиение.
Концепция Фичино стала основой магнетизма, кото-рый, благодаря успехам Ф. Месмера, стал популярным во всех европейских странах. Пришедший на смену психо-анализ З. Фрейда во многом опирается на те же представ-ления о соотношении души и тела, что и месмеризм. Хотя Фрейд отказался от гипноза, в его представлениях о либи-до сохраняется «магнетическая» модель, согласно которой между индивидами имеют место отношения притяжения и отталкивания, возникает силовое поле, пронизанное флюи¬дами и влечениями. Возможно, что от этой аттрактивной модели вообще нельзя избавиться вполне, и об этом свиде¬тельствует возрождение «флюидной» теории после того, как психоанализ был окончательно переведен Ж. Лаканом в сферу языка.
Как вообще возможно любовное чувство и как оно воз-никает между людьми? Можно привести два альтернатив-ных ответа, которые как раз и нуждаются в какомто син-тезе, ибо в повседневной любовной практике они постоян-но переплетаются, переходят один в другой, взаимно под-держивают и обогащают друг друга. Первый ответ, кото-рый дало бы большинство зрелых, разумных, переживших романтическую иллюзию людей, состоит в убеждении, что в отличие от животного человеческое чувство симпатии возникает как продукт общения, разговора, диалога, в ходе которого определяется консенсус в понимании важнейших вещей и достигается нравственное признание друг друга. Путь к сердцу женщины лежит через ухо, считают сторон¬ники этой — вербалистской — концепции любви. У этой концепции немало проблем, причем не только методоло¬гических. Как раз с техникой у ее сторонников дело обсто¬ит более или менее хорошо. Во всяком случае, они оснаща¬ют людей более эффективными и надежными средствами, чем их противники. Любовная лирика является безотказ-ным инструментом покорения женских сердец. Хотя Пла-тон ее побаивался, она высоко ценится нынешними пас-тырями человеческого стада, ибо цивилизует темные по-рывы и нейтрализует животные извращения, а главное, яв-ляется подконтрольной и позволяет переприсваивать и пе-ренаправлять любовную энергию в нужном направлении и на пользу общества. Например, приобщение к любовному дискурсу используется не только для рождения и воспита-ния детей, но и для сублимации эротической энергии в создание культурных ценностей. Любовь всегда эксплуати¬ровалась и в политике. Например, на ее основе привива¬лась любовь к отечеству. Именно в этой «пригодности» для государственных нужд и видятся достоинства платонов¬ской теории эроса. Сегодня она находится под подозрени¬ем и нейтрализуется активно развивающимся сексуальным просвещением, которое опирается не столько на древнее искусство эротики, сколько на технику получения наслаж¬дения. Науки о сексуальном, полагал М. Фуко, более эф¬фективно и экономно организуют коллективное тело для нужд власти. Второй ответ на вопрос о тайне любви опи¬рается на то, что до или помимо разговоров о любви, как говорят, «с первого взгляда», пара людей испытывает вза¬имное влечение или симпатию. Это чувство испытал, на¬верное, каждый, по крайней мере в романтическом возрас¬те. Согласно этой концепции, чувства не обманывают, а разговоры, допуская в интимную сферу любви обществен-ные нормы и ценности, неизбежно разрушают идиллию.
Где и как мы пытаемся сегодня построить маленький ин¬тимный мирок, куда, как маленькие животные в свою нор¬ку, мы могли бы уползать после отупляющей работы, со¬стоящей в основном из бесконечных и пустых разговоров. Мы сделали свое жилище неприступным. В отличие от на¬ших предков, не просто содержащих большой открытый для гостей дом, но и живших на виду, в окружении большо¬го числа людей, наша квартира имеет приватный характер. Но, попадая в нее после сутолоки большого города, мы либо предаемся медитации на тему о ничтожестве жизни, либо падаем в кресло перед телевизором, не зная куда себя девать от скуки. Парадокс в том, что, обретя отдельное жи¬лье и материальную независимость, люди переживают фантазм единения и грезят либо о друге, либо о Прекрас¬ной Даме. Наверное, от этого столь многие жаждут и не на¬ходят любви. Мечты о все более возвышенной и прекрас¬ной страсти сопровождаются все более сильной деградаци¬ей способности находиться рядом с другим человеком. Ин-тенсивная страсть растворяется в повседневных дрязгах и скуке. В то время как романтическая философия видела выход из скуки повседневной жизни в интенсификации страсти, Шопенгауэр и Ницше не только не считали чувст¬ва проявлением подлинного Я, но и указывали на реактив¬ность чувственности, содержание которой не экзистенци¬ально, а социально обусловлено.
Человек отличается от животного, которое, повинуясь инстинкту, спаривается с существом противоположного пола. Люди вступают в такое близкое взаимодействие не с целью освобождения от либидо и даже не для продолжения рода. Условием человеческого полового акта является стрем¬ление не столько к интеллектуальному и даже душевному, сколько к интимному единству. Другой воспринимается при этом как единственный, незаменимый и самый близ¬кий человек, перед которым ты можешь предстать откры¬тым и беззащитным. Любовь — это величайшее доверие, го-товность обнаружить то, чего ты сам не знаешь о себе. Но именно такая любовь и оказывается несчастной. Не всякий способен вытерпеть другого на столь малом расстоянии, ка¬кое предполагает любовь как способ сближения.
Что мы понимаем сегодня под страстью? Духовную ин-тенсивность, психическую энергию, физическую, физио-логическую мощь, некую силу, динамику человека, особую эмоциональную интонированность его сознания. Говорят о холодном рассудке и горячем сердце. Со страстью ассо¬циируются слезы или смех, горе или радость, любовь или ненависть. Страсть кажется проявлением самой сущности живого, которое ненасытно и перехлестывает через себя самого. Страсть — это желание, которое вызвано нехват¬кой. Совершенно недостаточно определить «патос» как пе¬реживание, хотя это определение кажется соответствую¬щим родовидовому отношению. Обычно страсть противо-поставляется рассудочному познанию как форма пережи-вания. Между тем в отличие от аффекта переживание — это некий вторичный процесс, рефлексия о том, что было. Оно есть не что иное, как попытка воскресить то, что про-шло и уже умерло, в том числе и угасшую страсть.
Позиция философии, религии, этики, искусства в отно-шении чувственности характеризуется в основном как по-литика контроля, подавления или сублимации страстей. Культурновоспитательная политика, хотя и опирается на негативное определение, тем не менее оказывается двойст¬венной. Прежде всего, искусство оценивает чувство выше рассудка. Это проявляется в его ориентации на мир стра¬стей и переживаний. Вместе с тем страсти и переживания воспринимаются как аффекты, подлежащие сдерживанию, подавлению или управлению. Ницше указал на то, что хри¬стианская политика укрощения страстей не только не эф¬фективна, но и опасна. Подавленные желания находят вы¬ход в реактивных чувствах злобы и ненависти. Фрейд на¬звал ресентимент «бессознательным», охарактеризовав его как важнейшую форму работы. Как всякая рабочая сила, психическая энергия подлежит эксплуатации и должна ис-пользоваться для производства продуктов культуры. Так возникло понятие сублимации, суть которой в трансфор-мации и использовании «первичных позывов», «влечений» для стимуляции занятий культурным творчеством.
Скука, апатия, т. е. отсутствие страстей и интересов,— вот главный враг человека. Борьбу воли и скуки мастерски описал Шопенгауэр. Как неудовлетворенное существо че¬ловек испытывает желание, но как только предмет жела¬ния достигнут, тут же наступает пресыщение и скука. Че¬ловек не знает, куда девать себя, пока не окажется рабом новой страсти. Итак, желание приходится терпеть хотя бы потому, что ни наука, ни религия не могут существовать и развиваться без увлеченных страстью людей.
Страсти являются мотором прежде всего современной экономики, которая рассчитана не столько на удовлетво-рение, сколько на производство желаний. Но мы оказыва-емся в рабстве совсем у других страстей, чем наши предки. Желания становятся искусственными, даже извращенны¬ми и ужасно коверкают жизнь. Воля к власти, которую Ницше отождествлял с волей к жизни, сегодня проявляет¬ся как нечто извращенное: власть перестала быть ареной борьбы свободных и равных мужчин, рожденных властво¬вать. Она превратилась в стратегию господства слабых над сильными и стала формой всеобщего отчуждения человека от своей родовой сущности.
Страсти, особенно связанные с любовью или дружбой, понимаются как нечто приватное и даже интимное. Между тем, как показал П. Дюрр в своей книге «Интимность», они являются продуктом культуры96. Можно пойти еще дальше и раскрыть страсти с коммуникативной точки зре¬ния, что и сделал Н. Луман97. Он поставил вопросы о том, как страсть становится предметом коммуникации, как она протекает на интимном уровне, как расширяются возмож¬ности человека для сообщения о своих интимных пережи¬ваниях. Ясно, что общество состоит из людей, а они явля¬ются переживающими существами. Но, кажется, общество озабочено тем, чтобы использовать своих граждан исклю-чительно как субъектов труда, права, политики. Они фор-мируются не как индивиды, а как представители той или иной профессии или социальной группы.
Начиная с XVII столетия, когда появляются журналы, а в них печатаются романы, страсти становятся предметом внимания и культивирования. Их манифестируют, они становятся условием браков и иных социальных действий. Роман в письмах становится формой сообщения об интим¬ных человеческих чувствах. Вопрос в том, являются они ответом или, наоборот, вызовом? Вопреки общепринятому мнению о том, что капитализм подавляет страсти, немно¬гие исследователи указали на то, что именно для буржуаз¬ного общества становятся интересными и важными чувст¬ва индивидов. М. Вебер показал трансформацию религи¬озного чувства в страсть к наживе и накоплению капитала. В работах Н. Элиаса раскрыт процесс психосоциогенеза, в ходе которого аффекты находят цивилизованную форму разрядки. М. Фуко в своих исследованиях клиники, казар¬мы и тюрьмы описал изощренные процедуры дрессуры, в ходе которой воспитывались автономные индивиды эпохи Нового времени. По мере усложнения социальной ткани в нее вплетаются чувства и страсти, поэтому возникает по-требность в контроле над сферой интимного. Но те спосо-бы кодификации и ортопедии, которые описал Фуко, со-ставляют лишь часть созданных в то время практик. Другая часть включает в себя то, что сам Фуко позднее назвал ду¬ховными практиками создания себя. Поскольку внутрен¬няя жизнь человека проявляется в публичной сфере, по¬стольку насаждаются самоконтроль и самодисциплина, более эффективные, чем традиционный запрет.
Достаточно прослушать стандартный набор разношер-стных песен на какомлибо праздничном концерте, чтобы убедиться в различии способов выражения страстей. Со-временные песни, сопровождаемые непристойными тан-цами, совершенно пусты и бессмысленны: под музыку «ляляля» певец произносит затасканные слова, корчит неадекватные им гримасы или делает «сладкое» лицо, изо¬бражая экстаз. Наоборот, старая неаполитанская песня или русский романс заставляют волноваться: в них певец призван передать ощущения страсти, сжигающей душу и готовой на все. Современный человек так далеко зайти в своих чувствах уже не может. Не то, чтобы он был способен только на легкий флирт. Нет, человеческие чувства по прежнему наивны и трогательны, а люди сентиментальны. Но мы уже не позволяем проявляться им с такой откровен¬ностью и силой, как это делали наши мужественные пред¬ки. Мы рефлексируем: «любить, так любить», но уже не способны отдаться своим чувствам так, чтобы заразить ими другого человека. Рассматривая страсти с коммуника¬тивной точки зрения, мы должны различать знаки и коды, с одной стороны, и реальные чувства — с другой. Пожалуй, самой первой попыткой кодификации чувств является аристократическое искусство страсти, которое отличалось от вульгарных проявлений сексуальности. На место грубых форм ухаживания пришло тонкое искусство амурной стра¬сти, которое отличалось возвышенным идеализмом. Со-вершенно очевидно, что рыцарская любовь культивирова-лась не только с целью облагораживания высших сосло-вий, которые обучались контролировать свои страсти, но и с целью сублимации страсти на ниве войны.
На смену средневековой рыцарской галантности в Но-вое время приходит романтическая любовь. При этом ме-няются форма кода, основание любви, антропология, упо-рядочивающая коды. Суть происшедших изменений со-стоит в ориентации не на идеализацию, как в средние века, а на рефлексию. При этом основные усилия тратятся не столько на облагораживание объекта любви, сколько на его познание и работу воображения.
Надстройку общества образует семантика, благодаря ко¬торой становится возможной преемственность социаль-ной жизнедеятельности. Она скрепляет опыт и чувство в словесной форме болтовни и мудрости, теоретических и фактических суждений. Эволюция семантики меняет спо-собы упаковки опыта и открывает новые возможности вы-ражения чувств. Она образует опору, на основе которой осуществляется управление смысловыми комплексами.
Идейное наследие обеспечивает возможность развития со¬циальных отношений, и даже революционные изменения социума не приводят к фундаментальной смене семанти¬ческой надстройки. Конечно, возможны и семантические революции, причем на фоне относительно стабильной со¬циальной жизни. Но, вообще говоря, не следует их разли¬чать механистически, ибо их связь органична. М. Бахтин полагал, что в сталинскую эпоху семиотическое и социаль¬ное соединялись самым вульгарным образом. Семиозис являлся жизнью, а жизнь семиозисом. Сегодня не только простые граждане, но и сами политики порой принимают за реальность то, о чем говорится с экранов телевидения.
Чисто семиотического истолкования общества недоста-точно для раскрытия социальной жизни людей. Его необ-ходимо дополнить коммуникативным подходом. Напри-мер, дискурс о любви — не просто выражение интимного сердечного чувства духовной или животной природы, а символический код, посредством которого информируют о том, о чем, кажется, невозможно сообщить. Здесь возни¬кают две проблемы. Вопервых, если слепая страсть осуж¬дается в любой культуре, то как кодифицируются чувства, чтобы обрести общезначимое и общепринятое выражение? Вовторых, как сами чувства, точнее, их выражение в неко¬ей общепринятой форме становятся коммуникативными медиумами? Знаки страсти так же необходимы для жизни, как и мудрые слова. Коды образуют, производят социально одобряемые чувства. Без них, строго говоря, невозможны и переживания, ибо большинство из них являются реактив¬ными. Они связаны не столько с внутренними потребно¬стями организма, сколько с переживаниями, обусловлен¬ными и даже навязанными социальными нормами. Да, есть чувство голода, и все переживают потребность в пище. Большинство людей едят, занимаются любовью, работают и отдыхают. При этом они испытывают определенные и, вероятно, похожие чувства, вызванные удовлетворением или невозможностью реализации этих основных человече-ских потребностей. Возможно, таким же образом обстоит дело и с «высшими» потребностями, которые порождены культурой. Но в каждую эпоху, даже в рамках одного обще¬ства, люди поразному удовлетворяют свои потребности и поразному оценивают те или иные способы их удовлетво¬рения. В итоге получается пестрая, но упорядоченная кар¬тина мира чувств. Если подойти к этому чисто философ¬ски, то такое единообразие, хотя и пестрое, должно вызы¬вать удивление. Действительно, чувства как интимные внутренние переживания даже одинаковых событий долж¬ны быть, вопервых, совершенно уникальными, а вовто¬рых, неповторимыми (один и тот же индивид всякий раз поновому переживает ежедневные завтраки, обеды и ужи¬ны, тем более сексуальные контакты даже с одним и тем же партнером).
Как удается нормализовать не только проявление, но и само переживание слепых страстей? Ведь они капризны, и мы сами, даже будучи цивилизованными людьми, испыты¬ваем такие желания, которые направлены не только на реа¬лизацию социально одобренных ценностей, но и на их от¬рицание. А не послать ли к черту весь этот порядок, госпо¬да? Так можно, перефразируя Ф. М. Достоевского, выра¬зить основной закон чувства, которое не желает уклады¬ваться в прокрустово ложе цивилизованного поведения. Никто не может предсказать, что он будет чувствовать, даже если его желание окажется удовлетворенным. Скука, вызванная пресыщением и единообразием, толкает людей на безрассудные поступки. Чем же мир чувств нормальных людей отличается от страстей безумцев? Как люди находи¬ли партнера для интимных отношений? Была ли любовная страсть движущей силой его поиска? В традиционном об¬ществе пространство проявления интимных чувств было чрезвычайно узким, и общество ограничивало и тщательно контролировало всяческие попытки его расширить. На¬пример, запрещались до и внебрачные интимные связи. Поскольку осуждалось проявление интимных чувств, то о познании душевных переживаний другого не могло быть и речи. Как же тогда находили спутника жизни? Очевидно, что его выбирали старшие родственники. Автономизация интимных отношений, социальная регрессия страсти про¬исходит в условиях кризиса буржуазного общества, когда стабильность порядка обеспечивается личными средства-ми. В начале XVIII в. французы считали постоянство бес-смысленным, а англичане культивировали брак, в котором имели место не только любовь, но и ненависть. Любовь разворачивалась как конфликтная коммуникация, однако попрежнему оставалась идеалом человеческих отноше¬ний. Люди еще верили в любовь и фанатично вступали в связь друг с другом. Но, кажется, этому приходит конец. Сегодня Эмма Бовари уже невозможна. Значит ли это, что страсти исчезли, а может быть, они снова загнаны внутрь? Чего ждет современный человек от интимной связи? Поче¬му общество не запрещает, а навязывает желания? Кругом только и говорят об оргазме, а феминистски борются за право женщин на наслаждение. Остается при этом брак со¬циальным институтом, регулирующим интимные отноше¬ния, или же в современном обществе он перестает играть свою важную роль?
Романтическая любовь не только не разрушала, но, на-оборот, укрепляла стабильность общества. Благодаря люб¬ви брак перестал расцениваться как препятствие для со¬вершенствования интимных отношений. О любви говорят много, но бестолково. Главная проблема — как чувства, релевантные для одного, оказываются или могут оказаться релевантными для другого? Общепринятыми должны быть действия, и именно они контролировались общест¬вом. Чувства лишь сбивают с толку, поэтому их развитие и проявление подвергалось запрету. Французы хорошо по¬нимали, что любовь и долг не соединимы. Романтичные немцы верили в их гармонию. Отсюда стремление вербали зировать интимную коммуникацию и превращение любви в «говорильню». И раньше мужчины не сразу брали быка за рога, а вели длительную осаду. Они делали комплименты, дарили подарки, приглашали вместе поужинать и т. п. В случае последовательного принятия этих знаков внима¬ния женщина в конце концов обязана была уступить. Та¬ким образом, в основе галантности лежал расчет и строгая внутренняя экономия — инвестор мужчина получал при¬быль от своего вклада. Когда эта экономия нарушилась, мужчины перестали постоянно волочиться за женщинами. Ухаживания стали пустой тратой времени, а инвестиции утратили смысл. Таким образом, галантность и волокитст¬во исчезли вовсе не по причине остывания чувств или им¬потенции. Сегодня происходит наркотизация секса, он ка¬жется экономичным, ибо стимулирует общественнопо¬лезную деятельность. А раньше считалось наоборот. Воз¬можно, либерализация сексуальности произошла по при¬чине изменения форм труда — труд стал интеллектуаль¬ным, и физические нагрузки стали необходимыми. Преж¬де чем задаваться вопросом о смысле любви, мы должны создать ее знаки. Таким образом, теория любви сопостави¬ма с соответствующими концепциями денег, власти, исти¬ны. Любовь есть не аномалия, а нормальная невероят¬ность. Нормализация низковероятностных социальных структур составляет главную задачу коммуникативных ме¬диумов, которая решается путем создания семиотической концептуальной системы, объясняющей возможность со-общения чувств. Как возможна нормализация, порядок в столь запутанной области, какую являет собой мир любов¬ных страстей? Первым шагом наступления на спонтан¬ность чувств является их описание поэтами, воспитателя¬ми, моралистами, учеными. При этом кажется, что поэты придумывают идиомы, а педагоги, медики и юристы по¬стулируют нормы. На деле же как одни, так и другие, каж¬дый посвоему, дифференцируют уникальное и общее. Управление вероятностью невероятного и связывает тео¬рию общества, эволюционную теорию и теорию коммуни¬кативных медиумов. Исторические исследования любви должны быть подчинены этим теориям. Благодаря их свя¬зи описание исторического материал осуществляется на основе комплекса абстрактных социологических теорий.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: