Сверхчеловек

Время: 25-02-2013, 19:30 Просмотров: 1320 Автор: antonin
    
Сверхчеловек. Идея сверхчеловека поднимается уже в самых ранних сочинениях Ницше. Она является ответом на деградацию людей в рамках современной цивилизации.
Но то, кем является сверхчеловек, Ницше не мог опреде-лить до самого конца. Нельзя выхватывать те или иные «слоганы». В период увлечения Р. Вагнером и А. Шопен-гауэром Ницше мыслит в терминах культа великих людей, свойственного его эпохе. В его «Рождении трагедии» спа¬сителями человеческого рода выступают веселые алкого¬лики, ярко переживавшие в состоянии подпития родствен¬ную связь не только друг с другом, но и со всем сущим, включая ужасную тайну бытия — саму смерть. Затем Ниц¬ше берет на вооружение дарвиновскую формулу эволю¬ции, героем которой выступает вид, а не индивид. Роль по¬следнего не так значительна — сохранение, передача гене¬тического наследства и маленькие плодотворные мутации. Бессмертен род, а не индивид. В своей «позитивистской» стадии интеллектуальной эволюции Ницше комбинирует эти биологические метафоры с «аполлоническими» и в фор-мулах «знаниевласть», «культурная политика», «власть ис¬кусства» находит их синтез. Наконец, во фрагментах «Воли к власти» Ницше завершает портрет сверхчеловека как са¬мого умеренного существа, вполне владеющего своими страстями, управляющего своим поведением, разумно планирующим свою жизнь. Воля к власти здесь реализует¬ся как искусство жизни, в которой человек учится управ¬лять самим собою.
Кто же такой сверхчеловек — «белокурая бестия», се-лекционер или санитар культуры, методично уничтожаю-щий слабые человеческие особи, одинокий герой, напо-добие фанатичных мстителей из американских кинобое-виков, или интеллектуал, порвавший со своей професси¬ей и окунувшийся в мутные волны жизни, чтобы добиться успеха, а потом покончить жизнь самоубийством? Каж-дый читатель «Заратустры» понимает его посвоему, что, впрочем, и советовал Ницше. Он не был свободен от ро-мантизма, но всетаки не настолько от него зависел, что¬бы создавать сусальные истории, которые манифестиру¬ют нереализованные желания, порожденные скукой по-вседневности. Без учета воздействия ее структур невоз-можно понять то, что заставляло грезить именно в на-правлении «Заратустры». В этом сочинении описывается трагическая судьба нового посланника, который учил о сверхчеловеке. Эту идею иногда понимают как плод «ин-спирации» — необычайно яркого переживания, осенив-шего Ницше. Между тем она имеет долгую предысторию. Прежде всего, это понятие возникает как итог размышле-ний о самоформировании и самовоспитании, характер¬ных для «Несвоевременных». В «Шопенгауэр как воспи-татель» Ницше описывает поиск закона, на основе кото-рого формируется в молодой душе представление о самом себе. Суть его в следовании образцам. Воспитание — это не просто многознание, а подражание великим людям прошлого. Только подражая им, можно достичь вершин. Истинная самость не внутри, а вне меня, она не человече¬ская, а сверхчеловеческая. Путь к ней открывается благо¬даря возможности обещания. В таком понимании речь идет не о биологии и евгенике, а о культурной работе над собой, о пластике души, которая должна быть подвергну¬та суровой самодисциплине, благодаря которой человек может господствовать прежде всего над самим собой. Для этого еще в «Человеческом, слишком человеческом» Ницше нашел точную формулировку, призывая стать гос¬подином над самим собой — если раньше тобою правили некоторые нравственные нормы, то теперь ты должен управлять ими. Нравственные нормы — всего лишь инст¬рументы, твоя задача состоит в том, чтобы научиться ис¬пользовать их для осуществления высших целей. Таким образом, Ницше ведет речь о самовоспитаниии, о куль¬турном атлетизме. В «Заратустре» это приобретает биоло¬гический тон. Ницше отмечает: человек произошел от обезьяны, но ушел в сферу цивилизации, сохранив при этом черты животного. Человек — это переходное сущест¬во, движущееся от обезьяны к сверхчеловеку. Ницше под-черкивает: «В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и ги-бель»76. Обезьяна напоминает человеку о животном и вы-зывает стыд, болезненный стыд — это и есть память, бла-годаря которой он возвышается к сверхчеловеку. Метафо-ричность биологических терминов, используемых Ниц¬ше, становится все понятнее по мере прочтения «Зарату-стры». Целью развития, замечает Ницше, является преоб-разование не только мозга, но и тела человека.
Ницше опирался на современные ему представления об эволюции. В 1881 г. в СильсМария он прочитал немало книг по биологии. В целом относясь к учению Дарвина достаточно критично, Ницше синтезировал две идеи: вопервых, идею развития, которая была применительно к культуре разработана Гегелем и последователями истори-ческой школы; вовторых, идею эволюции биологической субстанции. Дарвиновская идея о происхождении челове-ка из животного, конечно, пошатнула веру в своеобразие человека. Следствием биологии стало также понимание духа как функции тела. Этим обусловлен интерес Ницше к физиологии и стремление понять разум как телесный ор¬ган. Однако следует иметь в виду, что дарвинизм — лишь одно из направлений, которым интересовался Ницше, а главное, что идею эволюции он применил к человеческой культуре настолько своеобразно, что ни о каком национал или социалдарвинизме Ницше не может идти и речи. Бо¬лее того, именно дарвинизм способствовал тому, что Ниц¬ше критично оценил идею прогресса. Конечно, селекция сверхчеловека опирается на логику дарвинизма: если раз¬витие направлено от животного к человеку, то почему оно на нем должно остановиться? Отсюда предположение о возможности сверхчеловека как высшего биологического типа. Поскольку идея развития Дарвина не чужда биологи-ческому футуризму, то из нее вытекает такого рода фан тазм. Сам Дарвин, впрочем, оставался скептиком и не счи¬тал возможным продолжение эволюции от человека к сверхчеловеку. Зато оппоненты Ницше Д. Ф. Штраус и Е. Дюринг, указывая на деградацию некоторых биологиче-ских видов, предрекали человеку светлое биологическое будущее. А в разного рода популярной литературе по дар¬винизму сверхчеловек понимался как новый биологиче¬ский тип. Ницше же противопоставлял им свое оригиналь¬ное культурноисторическое понимание сверхчеловека.
Следует учесть популярность Т. Карлейля и Р. Эмерсона, уподоблявших сверхчеловека расе героев, святых, гениев ученых и художников. В многочисленных биографиях Лю¬тера, Шекспира, Наполеона великие люди характеризова¬лись как продукт глубоких качественных трансформаций человеческого рода. Ницше возражал не только против дарвинизма, но и против идеалистической абсолютизации роли культурной элиты и критиковал как биологические, так и культурносоциологические теории. Он высмеивал понимание сверхчеловека как наполовину святого, напо¬ловину гения и указывал на ложность его определения как идеального типа человека высшего рода. В предисловии 1886 г. к «Рождению трагедии» Ницше подвергает сомне¬нию притязания святости, которая ориентировала на отказ от мира. Атлетического героя и «правителяхудожника» (ЦезарьБорджиа) он также не считает больше образом сверхчеловека. Во время создания «Заратустры» Ницше сплавлял в нем наполовину идеалистические, наполовину религиозные черты. В пятой книге «Веселой науки», напи¬санной после «Заратустры», сверхчеловек рисуется им как актер и имморалист. В «К генеалогии морали» речь пойдет о «белокурой бестии», но не о биологическом, а о культур-ном типе, который Ницше заимствовал у эпохи Ренессан-са, раскрывшего витальную энергию человека.
Если есть сверхчеловек, то почему нельзя допустить су¬ществования внутри нас сверхзверя. Человек — это самое ужасное на свете, так он охарактеризован в греческой тра¬гедии. Ницше пишет: «Зверь в нас должен быть обманут; мораль есть вынужденная ложь, без которой он растерзал бы нас»77. Осознав себя свободным человек наложил на себя ограничения в форме закона. Ограничивающий про¬явление зверского начала в человеке порядок не является чемто чисто внешним и неизменным. Практическое зна¬чение имеет не сам по себе моральный закон, а способ его исполнения в физиологической и психической материи, в характере, «хабитусе». Положению об абсолютности хри¬стианской морали соответствует допущение о неизменно¬сти характера. Ницше подвергает сомнению то и другое. Если рассмотреть историю человеческого рода, то обнару-жится весьма значительная трансформация представлений о плохом и хорошем. «Порядок ценности благ,— отмечает Ницше,— непостоянен и неодинаков во все времена»78.
Сегодня справедливость реализуется через суд, а личная месть считается преступлением. Однако так было не все-гда. Поэтому Ницше предлагает расценивать жестоких и безнравственных людей как неких реликтов прошлого. В силу недоразвитости, умственной и культурной отстало-сти некоторые люди не получили всестороннего развития и ведут себя в современном обществе, как в первобытной орде. Они угрожают мирному существованию, но можно ли вменить им это в ответственность? Главное, как жить с ними. Если их собрать и посадить в одно место, то общест¬во, как показал Б. Мандевиль в своей «Басне о пчелах», де¬градирует. А если предоставить им свободу, то не станет ли общество жить по законам маркиза де Сада?
Конечно, есть клинические больные и насильники, во-прос об изоляции и наказании которых не вызывает со-мнений. Но как достичь понимания и взаимного призна-ния, например, между культурными и низшими слоями общества, качество жизни которых весьма различно. Как быть в отношениях между старшим и молодым поколения¬ми. Старики не просто консервативны, они жестоки и ар¬хаичны, ибо условия их жизни были более суровыми (если общество деградирует, тогда все переворачивается). Как показал Руссо, цивилизация не обеспечивает автоматиче¬ского роста нравственности и гуманности. Высшая культу¬ра не ограничивает, а лишь придает реализации низменных инстинктов некую утонченную форму. Современный чело¬век, гордящийся своей цивилизованностью, оказывается равнодушным и даже жестоким и не испытывает сострада¬ния к боли и лишениям других людей. Таковы не только преступники, но и светские люди, расточающие компли¬менты и улыбки, но в душе остающиеся пустыми и холод¬ными. Идеалы «простодушного», «нецивилизованного» человека предполагают метафизическое допущение греха. Но область нравственных представлений находится в по-стоянном колебании: не аскеза и страсть, а познание — вот лучшее средство самовоспитания и преодоления диких за¬датков.
Ницше пытается осмыслить рост цивилизованности во всей ее сложности. Он показывает, что такие понятия, как «добро», «благодарность», «сострадание», имели в древно¬сти специфическое значение. Например, он раскрывает архаичную благодарность как своеобразную форму мести: оказывая благодеяние, один свободный человек унижает другого свободного человека, который в отместку за это оказывает первому ответную благодарность. Тут нет речи о «добротолюбии». Исследуя иерархическое общество, Ниц¬ше постепенно впадает в пафос относительно «морали гос¬под». «Хорошим» среди сильных и свободных мужчин, связанных в первобытную общину инстинктом возмездия, считается тот, кто отвечает добром на добро и злом на зло. Дурным считается не тот, кто наносит вред,— например мужественный враг, а тот, кто возбуждает презрение. На¬против, слабые и порабощенные вырабатывают иные оценки плохого и хорошего. Ницше подчеркивает: «Здесь всякий иной человек считается враждебным»79. Полагая, что нравственность выросла на почве господствующих ро¬дов и каст, Ницше предпринимает попытку микроанализа моральных чувств современных людей. Например, он ука¬зывает, что сострадание перерождается в «христианскую ипохондрию», что доброта и любовь при их чрезмерной эк¬зальтации подвергаются инфляции. Вообще, при анализе современной морали Ницше предлагает сосредоточить внимание не на принципах, а на телесных проявлениях вы¬соких идеалов: дружеское расположение в общении, улыб¬ка, теплое рукопожатие. Портрет здорового человека по Ницше таков: «.удачный человек приятен нашим внеш¬ним чувствам. он вырезан из дерева твердого, нежного и вместе с тем благоухающего. Ему нравится только то, что ему полезно; его удовольствие, его желание прекращается, когда переступается мера полезного. Он угадывает целеб¬ные средства против повреждений, он обращает в свою пользу вредные случайности; что его не губит, делает его сильнее. Он инстинктивно собирает из всего, что видит, слышит, переживает свою сумму: он сам есть принцип от¬бора, он многое пропускает мимо»80. Добродушие, привет¬ливость, сердечная вежливость являются не чем иным, как «непрерывным осуществлением человечности». Именно они, а не провозглашение принципов сострадания и гу-манности, свидетельствуют о преодолении эгоистического инстинкта в культуре. Ницше, вслед за Ф. Ларошфуко, предложил дистанцироваться от морали сострадания, ко¬торая не способствует энергичной борьбе с несчастьем. При этом он открывает тонкое извращение этого чувства у слабых людей, которые стремятся нарочно вызвать состра¬дание, чтобы причинять боль другим людям. «.Жажда вы¬зывать сострадание,— утверждает Ницше,— есть жажда наслаждения самим собою, и притом на счет ближних»81. Это привело к резкой оценке христианского сострадания как формы власти слабых над сильными.
С точки зрения старинного этоса дружественности и честности наиболее неприятной чертой современного культурного человека выглядит лицемерие. Правда, это слово перестало применяться для характеристики поведе-ния, которое рассчитано на публику. Искусство представ-лять себя другим стало важнейшей составной частью жиз-ни, и, кажется, забота о внешнем облике и манерах окон-чательно вытесняет прежнюю заботу о душе. Парадок-сально, что принятие роли и игра постепенно изменяют наше внутреннее Я и оказываются более эффективным, чем морализация, средством перевоспитания — обман пе-реходит в самообман. Поэтому Ницше замечает: «Когда ктолибо долго и упорно хочет казаться чемнибудь, то в результате ему уже трудно быть чемлибо другим»82. Ниц¬ше оставляет эту плодотворную нить рассуждений в поль¬зу традиционной «искренности». Он пишет: «Никакая сила не может держаться, если ее представляют одни только лицемеры; сколько бы „светских“ элементов ни находилось в католической церкви, сила ее покоится на тех и ныне еще многочисленных священнических нату-рах, которые делают себе жизнь тяжелой и глубоко значи-тельной и у которых взор и изможденное тело говорят о ночном бдении, голодании, горячих молитвах, быть мо-жет даже о самобичевании; подобные натуры потрясают людей и внушают им страх: а что, если нужно так жить?»83 Это старый идеал: учение и жизнь должны составлять единое целое. Сегодня никто не требует от учителя мора¬ли соответствующего образа жизни.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: