Ницше как антрополог.

Время: 25-02-2013, 19:28 Просмотров: 1196 Автор: antonin
    
Ницше как антрополог. Можно ли считать Ницше антро¬пологом? Ответ на этот вопрос зависит от того, что мы пони¬маем под антропологией. Например, М. Хайдеггер дискути¬ровал с представителями философии ценности (аксиоло¬гии) и философской антропологии. Для него эти названия были синонимами того дела, которым занимались В. Вин дельбанд и Г. Риккерт, М. Шелер и Г. Зиммель. Но философ¬ская антропология вовсе не исчерпывается их проектами. Вопрос о том, что такое человек, поставленный Кантом, ни¬когда не исчезал из поля зрения философии. Собственно, выдвижение этого вопроса на передний план и означает пре¬вращение философской антропологии в «первую филосо¬фию». Не только гуманитарные науки, но и техника, поли¬тика, экономика — все эти автономные сферы оказываются зависимыми от образа человека, который должна реконст-руировать философская антропология. В своей работе «Кант и проблема метафизики» Хайдеггер самым решительным образом протестовал против решения всех философских проблем с позиций человека. Он причислял Ницше к про¬должателям аксиологии и антропологии. Такое однозначное понимание опровергается заявлениями Ницше о смерти не только Бога, но и Человека.
То, что человек является частью сущего, возможно, наи¬более сложной и развитой,— это не вызывает особых спо¬ров. Биология считает человека вершиной лестницы жи¬вых существ. Правда, в отличие от религии и гуманитарных наук она не видит принципиальной разницы между живот¬ным и человеком. Так же и физическая антропология мето¬дично ищет переходные звенья эволюции живого и тем са¬мым пытается восстановить цепь развития природы от ма¬терии к сознанию. Представители гуманитарных наук тоже стали усматривать основание человеческого в нечеловече¬ском — природе, социуме, технологиях. Не удивительно, что возражения против философской антропологии вы-сказывались как биологами, так и философами. В ХХ в. ар¬гументы М. Хайдеггера и М. Фуко свидетельствуют о роли дисциплинарных приоритетов, которые затрагивают инте¬ресы специалистов в той или иной сфере знания.
Повидимому, вопрос о человеке надо ставить какимто особенным образом. Уже ясно, что дело не в недостатке знаний. Ответ на этот вопрос, который Кант предложил в своей «Антропологии», не является исчерпывающим, хотя и вытекает из знаний, относящихся к природе, физиоло¬гии, повседневной жизни и социуму. Можно насчитать не один десяток наук, имеющих дело с изучением человека, и представление о нем в каждой из наук не согласуется с другими представлениями. Уже давно сложилось мнение о человеке как дуальном существе, соединяющем матери¬альное и идеальное, но сегодня эта дифференциация раз¬несена на сотни мелких различий, разделяющих знания о человеке непреодолимыми барьерами. Если бы проблема ограничивалась семейными спорами внутри философии или дискуссиями философов с представителями других наук и сфер деятельности! Серьезной и даже внушающей страх является ситуация, когда не только специалисты дают разные ответы на вопрос о сущности человека, но и сам человек не понимает, как сочетаются его поступки с теми представлениями, которые он имеет о самом себе.
Стимулом философствования для Ницше всегда остава-лось недовольство обществом и страстное стремление к подлинному и возможному человеку. Созерцание сквер-ной картины человека вынуждает Заратустру любить не людей, а богов. Ницше оставил самые яркие самоуничи-жительные характеристики своих современников. Так, он писал: «Чем нынче подстрекается наше отвращение к „че ловеку“? Тем, что пресмыкающееся „человек“ зани-мает авансцену и кишмя кишит на ней»60. Известно жутко¬ватое предложение Ницше освободиться от жизни и вновь стать мертвой природой.
Возможно, это был какойто особенный гуманизм, не связанный с любовью к ближнему. Что не удовлетворяло Ницше, о каком человеке он, собственно, грезил? Был ли
Ницше недоволен представлениями о его сущности, или ему не нравились физиономии и запах современников? Скорее всего, и то и другое. Как все городские индивидуа-листы, Ницше был мизантропом и ненавидел ближнего. Его внешность, запах, лицо, то, что он ест и пьет,— все от¬талкивало Ницше («Я не хочу вдыхать дыхания их»61). Но упрекать Ницше в человеконенавистничестве было бы не¬справедливо. Он просто раньше других стал похожим на нас. Оставаясь наивным мечтателем, грезящим об идилли¬ческой дружбе и любви, Ницше был неспособен к близким взаимодействиям. Он не мог ни ужиться с женщиной и создать семью, ни обрести друга, который был бы готов от¬дать за него жизнь. Мечты о братеблизнеце остались для Ницше только мечтами. Каждый из нас выращен в отдель¬ном инкубаторе, и отсутствие коммунальной жизни не по¬зволяет нам найти человека, лицо, запах и вид которого не казался бы чужим. Бытие вместе с другими — это не просто совместное пребывание в школе и наличие общих идей. Братблизнец, друг — это тот, с кем ты вместе вырос и де-лил свой хлеб.
Ницше признавался в том, что его отвращение к челове¬ку было слишком велико. В этом он видел великую опас¬ность, которая должна быть преодолена. Не без гордости Заратустра констатировал: теперь я люблю людей62. Как же это случилось? Не похоже ли это на чудо, случившееся с Раскольниковым у Ф. М. Достоевского или с Лаевским у А. П. Чехова. Оба писателя изобразили метаморфозу двух мизантропов, один из которых совершил преступление, а другой дрался на дуэли. Именно после этих событий они вдруг почувствовали жалостливую любовь ко всем людям. Пережив ужасные страдания, Раскольников и Лаевский оказались способными сострадать боли других людей. Но такой христианский переворот был немыслим для Ницше, ибо христианская любовь казалась ему неглубокой. Ницше полагал, что святой, высасывающий гной из ран больного, отмахивается от него как от конкретного человека: он либо видит в нем божьего раба, либо совершает подвиг ради соб¬ственного спасения. Любовь кчеловеку вызвана переменой перспектив с возвышенного образа на действительного че¬ловека: «что оправдывает человека, так это его реаль ность»63.
Ницше никогда не ограничивался простым изучением человека как научного объекта и всегда пытался понять его место в мире. Хотя биология и философская антропология боролись между собой за право определения сущности че¬ловека, тем не менее обе эти дисциплины возвышали (по разным основаниям) людей на верхнюю ступеньку лестни¬цы живых существ. Ницше указывал на то, что наше само¬мнение не отвечает действительному положению. Чело¬век — «незаметный, слишком высоко о себе мнящий жи¬вотный вид, время которого. ограничено»64. По поводу творения Ницше иронично замечал, что Бог создал челове¬ка обезьяной для собственного увеселения65. Он характе¬ризовал его то как самое мужественное, то как самое жес¬токое животное66. Таким образом, Ницше восстанавливал в правах точку зрения творцов мифов, которые не переоце¬нивали роли человека в мире и считали, что некоторые жи¬вотные превосходят его силой. Речь, конечно, не идет о сведении человека к животному: постоянно сравнивая себя с ними, мы можем ужасаться нашему сходству, а ино¬гда завидовать животным.
В современной философской антропологии человек по-нимается как еще не установившееся, незавершенное жи-вотное. В споре с представителями биологической антро-пологии М. Шелер указал на то, что именно незавершен-ность открывает возможность обретения человеком себя в культуре. Ницше считает, что неопределенность может стать причиной ужасного беспорядка, и поэтому часто го-ворит о человеке как о несчастье и болезни. Человек — это не только неполноценное, незавершенное природой, но к тому же и больное животное. Однако эта болезнь становит¬ся носителем позитивной ценности. Например, болезнен¬ное величие вполне может быть продуктивным. Понимая человека как культурное существо, Ницше отмечал, что его развитие основано на заблуждениях. Они необходимы, чтобы обмануть и победить дикого зверя, живущего внутри нас. Больше всего Ницше беспокоит превращение челове¬ка в стадное животное.
Ницше стремился вернуть человека в природу. Но что такое «природа»? Если мораль — олицетворение и исток всех законов, то природа как внеморальная «сущность» яв¬ляется отрицанием закона и порядка. Ницше призывал не стыдиться себя самого и, вместе с тем, намекал на постоян¬ство природы, т. е. предполагал в ней некий порядок в фор¬ме вечного возвращения того же самого. Человек желает двигаться в какомто определенном направлении, он ищет устойчивости и тем самым не желает быть игрушкой в по¬токе становления. Но возвращается ли то, что есть «по ту сторону добра и зла»? Ницше вовсе не хотел растворить че¬ловека в «невинности становления». Он следовал изрече¬нию Пиндара: «Стань тем, кто ты есть!» Поэтому его кри¬тика морали нацелена на реализацию возможности соз¬дающего самого себя человека. Веря в мораль, мы осужда¬ем жизнь. Чтобы освободить жизнь, необходимо уничто¬жить мораль. Абсолютных ценностей нет, потому что их творцом является человек. Он постоянно творит новые ценности и сам меняется в ходе переоценки ценностей.
То, что отречение от моральных ограничений может привести к высвобождению произвола, мало беспокоило Ницше. Он не чувствовал опасных последствий своей фи-лософии и исключал даже саму мысль о возможности ее анархического истолкования. Творчество — вот что, по Ницше, создает порядок подлинного бытия. Он проявля-ется не только в переоценке ценностей, но прежде всего в вере и любви. Жизнь не сводится к воле, нацеленной на «придание формы», ей присуще уничтожение. «Творчест-во» как предельное философское понятие у Ницше столь же переменчиво и неопределенно, как «воля к власти» и «вечное возвращение». Оно самостоятельно и не вытекает из какойлибо родовой сущности. Творящий — тот, кто со-хранился в уничтожении, прошел через горнило сомнений и отрицаний, сохранив твердость духа. Даже безбожие и имморализм у Ницше возможны в конечном счете благо-даря энергии созидания, которая накоплена христианст-вом.
Формулу «смысл жизни» Ницше модифицировал как вопрос: что есть ценного в жизни, чем она вообще ценна?
Он полагал, что ответить на этот вопрос нужно не умозри¬тельно, а жизненно, т. е. не теорией, а экзистенцией. По¬этому следует обратить внимание не только на то, как люди теоретизируют или морализируют, аинато, как они живут. Отсюда вытекает требование «переоценки всех ценно¬стей». Ценности христианской морали направлены на че¬ловека, но своим основанием имеют не удовольствие, бла¬гополучие и счастье, а такие абсолютные идеалы, которые не выполняются в условиях земного существования. По¬этому ценностно ориентированный человек постоянно не¬доволен собой. Ценность — это не то, что можно иметь как «добро» в смысле множества материально ценных предме¬тов. Ценность как значимость указывает на отсутствие че¬гото; она не связана с предметами, а выступает как знак потребности, т. е. различитель того, что нужно и что не нужно. Если вопрос о ценности замыкается на человека, который верит в необходимость и ценность жизни, то это приводит к вопросу о смысле человека, о смысле его жиз-ни. Однако вопросы о «сущности», или «природе», челове¬ка, о смысле его бытия нельзя ставить и решать чисто умо¬зрительно — это было бы насилием над жизнью и свобо¬дой. Принципиальное различие субъекта и объекта, со¬гласно которому человек мыслится как субъект, преобра¬зующий объекты на основе понятий, нуждается в перео¬смыслении. Реализация субъектнообъектной схемы в по¬знании и практике приводит к порабощению человека им же созданным искусственным миром техники, социальных институтов, научных понятий и культурных символов. По¬этому уже у Гегеля встречаются размышления о диалектике труда, познания и власти, которые подталкивали многих современных мыслителей к отказу от абсолютизации опы-та познания и к изучению иных практик признания, где имеет место взаимная борьба сил, регулируемая не на ос-нове умозрительных понятий или норм, а практическим компромиссом.
Традиции самопознания, основанной Платоном, Ниц¬ше противопоставлял «психологию» и «физиологию» куль-туры. Он описывал познание как «очеловечивание» суще-го, т. е. как восприятие мира с точки зрения потребностей.
Во множестве афоризмов Ницше указывает на то, что че-ловек смотрит на вещи сквозь призму собственных потреб¬ностей и познает не мир, а себя самого. Закономерности, приписываемые миру, суть законы человеческого бытия в мире, который есть не что иное, как «инвентарь человече¬ского опыта».
Однако антропоморфизация оборачивается у Ницше чемто странным, если учесть, что он описывает человека как «патетическое», «неполноценное», «больное» живот-ное. Человек характеризуется Ницше то как «плачущее», то как «смеющееся», то как «счастливое», то как «несчастное» создание. Может быть, более интригующе выглядит опре¬деление им человека как «интерпретирующего существа». Ницше везде ищет смысл — даже там, где его нет,— в собы¬тиях и явлениях. Он вкладывает смысл «инстинктивно» в вещи, события, тексты; из всего делает знаки, везде ищет значение, и это относится прежде всего к ценностям и це¬лям. Так происходит отчуждение от собственно животной природы. Человек у Ницше становится то выше, то ниже животного. Способный не только познавать, но и действо-вать, он не ограничивается конструированием образа мира и преобразует его для своих нужд, изменяя при этом самого себя. Человек — само себя создающее существо, творящее не только «вторую природу», но также третью, четвертую и т. д. Становясь все более искусственным, он при этом ос¬тается природным существом. Ницше нервически отно¬сится к социальному контексту. Не в силах отрицать факт социальности, он описывает становление человека на ос¬нове общения с другими людьми. Человек создается куль¬турой в качестве экземпляра рода. Человек — это «соци¬альное животное», для которого даже разговор с Богом вы¬ступает как часть социального общения. Социальность бы¬тия оказывается конституирующим фактором генеалогии ценностей и смысла. Мир возникает как продукт отноше¬ния по меньшей мере двоих человек. При этом интерпре¬тация собственного положения в бытии определяется взглядом другого.
Ницше раскрывает общественный характер человече-ской души, содержание которой вложено в человека обще¬ством. Конечно, социальность человека — это не то, что интересует Ницше. Предмет его внимания может быть на¬зван «физиологией», или антропологией, культуры. При этом речь идет о сильных, твердых характерах, о верности, честности, справедливости, о добре и зле, о государствен¬ном инстинкте и солидарности людей. Об этом много го¬ворили античные философы, ибо воплощение философ¬ских идей предполагает определенные человеческие каче¬ства. Сегодня воспитание человека понимается как про¬цесс познания им самого себя, как управление «страстями души» на основе разума. Вместе с тем один из родоначаль¬ников этой программы — Б. Спиноза понимал, что разум бессилен перед аффектами, и Ницше подхватывает его учение, согласно которому управление человеком осуще¬ствляется как игра аффектов. Поведение людей определя¬ется не понятиями, а борьбой, где одна сила ограничивает другую силу, поэтому развитие культуры он описывает не в терминах производства идей, а как волю к власти. В позд¬них сочинениях Ницше кроме душевного пафоса и стра¬стей учитывает изменение страстишек, мелких чувств, он говорит об изменении слуха и оптики, о деформации те-лесных органов. Их измельчание Ницше усматривает даже в ритмах сердца и работе кишечника (ссылки на «пери¬стальтику» восходят, повидимому, к А. Шопенгауэру). Возможно, он увлекся психологической риторикой и, ис¬черпав ее, взялся за «физиологические» аргументы, но то, что получилось, вышло за уровень метафорики и стиля.
Необходимо всерьез учесть те органические изменения человечества, которые обычно проходят по ведомству ме¬дицины. Современное понимание болезни дает возмож-ность пересмотреть сложившееся разделение труда. Меди¬цина уже не считает болезнь следствием только патоген¬ных процессов на уровне органов. Современный человек болеет не так, как древний, страдавший в основном от ран. Наши болезни — следствие дурного образа жизни, а по¬следний — продукт способа мыслить. Следовательно, под¬линная критика нашей культуры написана языком тела. Мысль идет своей дорогой и все дальше уходит от жизни или, точнее, порождает свою действительность. Но рас¬плата наступает, когда не ждали. За мысль приходится рас¬считываться усыханием плоти. Только болезнь и смерть за¬ставляют одуматься. Поэтому как болезнь, так и некото¬рую моральную неустойчивость Ницше оценивает поло¬жительно. Инновации происходят первоначально как ано¬малии; новое творится не красивыми гениями, а болезнен¬ными безумцами. Сила общества — в порядке, который требует сильного характера, надежности, честности, ло¬гичности и последовательности. На воспитание такого ха¬рактера государство тратит значительные средства. Но в результате люди, замечает Ницше, глупеют, они не видят новых возможностей и застывают в безжизненной стагна-ции. Он указывает на то, что человек с одним глазом лучше развивает свою способность видеть, чем человек с двумя глазами.
Условием новой плодотворной идеи оказывается не столько усердное размышление за письменным столом, сколько телесная аномалия или болезнь. Вспомним, отве-ты Ницше на вопросы: как я пишу хорошие книги, почему я такой умный? Другие обычно отвечают, что книги пи-шутся из книг, что для создания хорошей книги требуется много знать и пережить, а главное, отказаться от прелестей жизни и вести крайне аскетический, духовный образ жиз¬ни. Ницше расценивает свои молодые годы учения как ас¬кезу, подрывающую физическое здоровье: день проходит в библиотеке за книгами, а вечер в театре. Экзальтация духа сушит тело. Автор становится телом без органов. Как паук, он плетет паутину из головы. В ее сети попадают далекие незнакомые читатели, которые становятся жертвами духа. Он предает жизнь и питается мертвечиной. Ницше излага¬ет историю своей болезни как результат нездорового об¬раза жизни европейского интеллектуала. При этом он ме¬няет представление о болезни и здоровье. Болезнь расце¬нивается обычно как несчастье, и каждый больной мечтает как можно скорее выздороветь, чтобы вести прежний не¬здоровый образ жизни. Напротив, Ницше расценивает свою физическую болезнь как выздоровление духа. Он пи¬шет: «Рассматривать с точки зрения больного более здоро¬вые понятия и ценности, и наоборот, с точки зрения пол¬ноты и самоуверенности более богатой жизни смотреть на таинственную работу инстинкта декаданса — таково было мое длительное упражнение, мой действительный опыт»67. Захватывающая прелесть и ценность жизни раскрывается по мере угасания витальности. Ницше превращается из пессимиста в оптимиста, более того ощущает себя сверхче¬ловеком — обитателем горных вершин. Не следует пони¬мать его как очередного романтического героя, ибо сверх¬человек Ницше — это, возможно, самое умеренное суще¬ство, избегающее крайностей. Физиология сильных состо¬ит не в том, что они обладают «сверхчеловеческой» силой и мужеством, а в том, что они вырабатывают чувство меры.
Если современные философы, вслед за М. Фуко и Э. Фроммом, называют себя «клиницистами цивилиза¬ции», то они должны вдуматься в проект Ницше, который не ограничивался критикой современного общества как источника психических и органических заболеваний со-ставляющих его людей. В первом разделе работы «Челове¬ческое, слишком человеческое» Ницше ставит задачу ис¬следования «химии понятий и чувств». Он пишет: «В чем мы нуждаемся и что лишь при современном уровне отдель¬ных наук может быть нам дано — есть химия моральных, религиозных, эстетических представлений и чувств, равно как всех душевных движений, которые мы испытываем в крупных и мелких отношениях культурной и обществен¬ной жизни и даже в одиночестве»68. Эту задачу Ницше ре¬шает как «генеалогическую» и указывает на необходимость преодоления «вечного человека», который, будучи неиз-менным, открывает новые идеи. Но в человеке постоянно происходят изменения, и они затрагивают не только ум, но также тело и душу. Речь идет о маленьких незаметных из¬менениях, которые Ницше ставил выше великих истин, на поверку оказывающихся великими заблуждениями. Про¬гресс культуры Ницше связывает с определенными психо¬логическими характеристиками. Жизнь не состоит только из больших идей и не сводится к их провозглашению. Глав¬ным капиталом культуры являются люди, способные как переживать, так и действовать, люди, чувствующие ответ¬ственность как перед прошлым, так и перед настоящим;
люди, способные принять судьбу, и осуществить волю к власти.
Человек духа — интеллектуал в описаниях Ницше — на¬поминает жителя Поднебесной, это надутый, самодоволь¬ный мандарин, которому вовсе не чуждо «человеческое». Изображая из себя аскета, отрекаясь от пива и пирогов, он непрерывно о них думает. По Ницше, «философа узнают по тому, что он чурается трех блистательных и громких ве¬щей, славы, царей и женщин»,— что отнюдь не означает, что последние не приходят к нему69. Целомудрие филосо¬фов проявляется как страсть к производству идей. Воздер¬жание от жизни оказывается всего лишь условием траты себя на поприще духа.
Размышляя об аскетическом идеале, Ницше различает, с одной стороны, его высокопарное выражение: манифеста¬цию бедности, смирения, целомудрия, любви к истине, от¬каз от чувственных удовольствий и других радостей суще¬ствования, а с другой стороны, его реальное «физиологи¬ческое» протекание. Аскетизм, таким образом, становится у него не отречением от существования, а способом проте¬кания индивидуальной экзистенции. У существа, заботя¬щегося обо всех, о справедливости, благе и истине, пара¬доксальная физиология. Тайну ее Ницше приоткрывает на примере Шопенгауэра, который ненавидел женщин, и Ге¬геля, который ужасно боялся смерти.
Вместо интерпретации, оценки и критики аскетическо¬го идеала Ницше предпринимает физиологическое иссле-дование аскетов. Он изучает телесность «представителей серьезности», и перед ним открывается, как некогда пе¬ред изобретателем микроскопа, захватывающая картина борьбы за существование, в рамках которой аскетизм и воздержание становятся формами выживания. Аскетиче-ский идеал разоблачается Ницше как выражение воли к власти, как попытка господствовать над самой жизнью. Он пишет: «.позеленевший и злобный взгляд устремля-ется здесь на самое физиологическое процветание, в осо-бенности на то, что его выражает,— красоту и радость; меж¬ду тем как удовольствие ощущается и ищется в неудав шемся, чахлом, в боли, в злополучии, в безобразном, в са¬мовольном ущербе, в обезличивании, самобичевании, са мопожертвовании»70. Торжество при последнем издыха¬нии — так характеризует Ницше результат реализации ас¬кетической этики. Он пишет: «.письмо нашего земного существования соблазнило бы, пожалуй, к выводу, что Земля является по сути аскетической звездой, уголком, за¬селенным надутыми, высокомерными и гадкими тваря¬ми, которые не в состоянии отделаться от глубокой доса¬ды на себя, на землю, на всякую жизнь, и только тем и за¬няты, что причиняют друг другу боль, из удовольствия причинять боль — возможно, единственного их удоволь ствия»71.
Такая «физиологическая» критика аскетизма как жизни, направленной против жизни, более эффективна, чем по-иски теоретических аргументов, тем более, что они бес-сильны. Ницше показывает, что аскетизм физиологически бессмыслен.
Сегодня мы сталкиваемся с тем, что аскетизм не являет¬ся моральным идеалом, а реализуется как организация жизни, основанная на запрете и воздержании, как система дисциплинарных практик, воспитывающих и приручаю¬щих человека. Иными словами, он не отвергается ни тео¬рией, ни практикой. Почему аскетизм остается жизненной практикой сегодня, когда условия существования стали значительно более благоприятными, чем раньше? Ницше объясняет господство аскетического идеала инстинктом сохранения дегенерирующей жизни. Стало быть, он есть борьба против жизни, а не смерти. Человек достиг могу¬щества благодаря приручению и цивилизации, но стал вследствие этого болезненным и слабым домашним жи¬вотным. Сегодня аскетизм — средство не приручения ди¬кого животного, а выживания слабого и больного домаш¬него существа. Почему человек стал «больным живот¬ным» — это главная тема раздумий позднего Ницше. Чело¬век всегда был неугомонен, бросал вызов судьбе, он вели¬кий самоэкспериментатор, борющийся за право быть пер¬вым, он заложник будущего, одуревший от заложенной в него неведомой силы,— такими словами рисует Ницше зарю человеческого существования. Затем появляется Со¬крат, и наступает эра приручения животного под названи¬ем человек.
Ницше много писал о недовольстве собой, о презрении к себе, и в этом он един с представителями психоанализа, предупреждавшими об опасности ужесточения культур-ных требований. Он призывает к самоуважению, которое предполагает отказ от христианского «пастырства плоти» и признание телесности: подавление инстинктов изнуряет человека. Ницше замечает: «Все инстинкты, не разряжаю-щиеся вовне, обращаются вовнутрь». Так возникает «ду-ша»72. Душа — тормоз инстинктов, и этот тормоз, считал Ницше, следует направлять не только против биологиче-ских инстинктов, но и против вбитых культурой иллюзий, веры в бога, чувства справедливости и т. п. Например, не-обходимо избавиться от мстительности, а также отыскать выход для разрядки инстинктов. Сублимация у Ницше предстает как модификация грубых инстинктов в более тонкие: душа должна иметь свои клоаки, куда бы она мог-ла сливать свои нечистоты. Человек преобразуется не за-конами природы, а благодаря самому себе. Такое преобра¬зование происходит и на основе морали. Вместе с тем Ницше атакует мораль в любой ее форме. Он делает это не для того, чтобы освободить людей от ее давления, а, на¬оборот, чтобы усилить ее нагрузку и тем самым поднять людей на более высокий уровень развития. Придавать себе форму — вот важнейшая задача человека. Только на место долженствования он ставит природу, на место свободы — творчество, на место греховности — невинность становле¬ния, на место общепринятого и общезначимого — инди¬видуальное и уникальное.
Ницше полагал, что реакция людей на осознание бес-смысленности жизни зависит от темперамента, а не от по¬знания. Благодаря воспитанию могла бы возникнуть более простая свободная от экзальтации жизнь, мы перестали бы переживать бурные страсти и существовали бы среди дру¬гих людей, как среди природы, без излишних восторгов и печали. Для этого и нужен хороший темперамент, жизне¬радостная душа, устойчивое настроение, которое бы не подрывали ни любовь, ни козни окружающих. Человек, с которого бы спали страсти — эти цепи жизни, мог бы жить ради познания, его должно было бы удовлетворять свобод¬ное парение над людьми, обычаями, законами и оценками. Это и есть «действительно освобождающая философская наука». И не в том ли проявляется «позитивизм» Ницше, что он призывает возвыситься над смрадом страстей, от «слишком человеческого» перейти по ту сторону добра и зла? Сегодня уже нельзя быть оптимистом, ибо нет Бога, который должен был создать «лучший из миров», но нет оснований и для пессимизма, так как мир сам по себе не хорош и не дурен, а понятия «доброго» и «злого» имеют от¬ношение только к людям, да и то в весьма узком смысле слова.
Ницше, по сути, вынужден был заново сделать сам себя. Он не хотел быть креатурой Бога. Он отказался от карьеры профессора. Считается, что причиной тому стала его бо¬лезнь. Однако Ницше понимает болезнь совсем необычно. Да, болезнь — это ужасное несчастье, но о чем жалеет и о чем мечтает больной? Он думает о возвращении здоровья, чтобы снова жить той жизнью, которая и привела его к бо¬лезни. Ницше воспринял болезнь как величайший урок. Опыт болезни он превратил в философский метод. Однако «медицина», предлагаемая Ницше, не совпадает с расхо¬жей психотерапией. Его принцип состоит в том, что надо жить, а не лечиться: здоровая жизнь состоит в абсолютном одиночестве, отказе от привычных условий жизни, от забо¬ты о себе и от лечения73.
Ницше говорит о необходимости соблюдения чисто-плотности в отношении самого себя. При этом имеется в виду не просто интеллектуальная честность. Речь идет о ги¬гиене «близкого взаимодействии», в процессе которого дело доходит до «обоняния потрохов чужой души». Ницше пишет: «.моя гуманность состоит не в том, чтобы сочувст¬вовать человеку, как он есть, а в том, чтобы переносить само это сочувствие к нему. .. Отвращение к человеку, к „от ребью“ было всегда моей величайшей опасностью»74. На место гуманизма, ориентирующего на любовь к ближнему, ставится человечность, основывающаяся на принципе любви к дальнему. Абстрактный гуманист (отшельник, святой, профессор) призывает к любви, дистаницируясь от людей. Ницше, напротив, говорит о терпении к другому.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: