Судьба евангелий эпохи Просвещения

Время: 25-02-2013, 19:25 Просмотров: 965 Автор: antonin
    
Судьба евангелий эпохи Просвещения. Наступила эпоха ученых и сложилась новая евангелическая традиция, кото¬рая в конце концов привела к научному подходу к религии. Ницше усмотрел в этом окончательный крах христианства. Сначала моралисты направили религию против жизни. За¬тем теологи превратили Бога в абстракцию, которая уже не согревала души людей, наконец ученые и философы вос¬стали против примитивной веры и, поставив вопрос об ис¬тине, окончательно опровергли веру. Розеншток Хюсси в книге «Язык рода человеческого» указал на несостоятель¬ность «научной критики» религии, которая опирается на сбор исторического материала, на факты, а также на «кри¬тику идеологии» как метод социальных наук. Они предста¬вили Иисуса Христа как реальную личность, появившуюся на свет около 3 г. до н. э. и казненную на кресте приблизи-тельно в 30 г. Этот еврейский юноша проповедовал своим ученикам, которые записали его проповеди в виде еванге-лий. Не все из них принадлежат непосредственным учени-кам. Например, таинственный писатель по имени Иоанн, претендовавший на статус «любимого ученика», жил через столетие после смерти Учителя.
Исторические и филологические исследования, господ-ствующие в большинстве современных университетов, не должны подменять ни философских, ни теологических подходов. Здесь важно выявить статус философии религии. Возможно, сегодня она должна стать деконструкцией ба¬зисных религиозных понятий. Религиозные понятия вовсе не безопасны, особенно во время расцвета фундаментализ¬ма. Когда «Бог умер», философ может защищать религию. Но в принципе ему следует дистанцироваться от «живой веры», ибо теология и фанатизм, каждый посвоему, при¬водят к кризису религии. У одних Бог оказывается грозным судией, у других он превращается во все более абстрактную сущность. Но в чем состоит деконструкция базисных рели¬гиозных понятий? Пожалуй, лучше других ее осуществил Ницше, хотя на исправление и прежде всего на улучшение евангелий претендовали просветители, убиравшие не впол¬не гуманные места и акцентировавшие рациональный и моральный смысл Христовых заповедей.
Вопрос о том, почему канонизированы именно четыре евангелия, не больше и не меньше, обсуждался давно. Еще тысяча лет назад высказывалась идея дополнить их число в соответствии с пятью человеческими чувствами. Но на¬стоящая ревизия евангелий началась в эпоху Реформации и Просвещения, при переводе Библии на национальные языки. Французы, немцы, американцы и позже русские использовали язык восхваления Бога для восхваления де¬мократии, свободы и прав человека и гражданина. Неза¬метно договор с Богом был переписан и подменен. Он при¬обрел более рациональный вид, а также стал удовлетворять экономическим, юридическим и моральным нормам бур¬жуазного общества. Отчасти это проявилось и у Лютера, учение которого в отличие от католицизма, опиравшегося на идею долга, который необходимо вернуть, можно на¬звать кредитной системой. В соответствии с принципами двойной бухгалтерии каждый верующий сам подсчитывал свои долги перед Богом. Лучше всего это видно на примере Евангелия Джефферсона.
Проблема исправления и улучшения Евангелия состоя-ла в том, чтобы вместе с восславлением коллектива возвы¬сился и индивид. За эту задачу взялся, например, не кто иной, как сам Т. Джефферсон — президент США и редак¬тор американской Декларации о независимости. Очевид¬но, что он взялся за редактуру Евангелия с вполне опреде¬ленной прагматической целью вмонтировать американцев в семью «всемирных народов». США — это не только про¬дукт независимости и борьбы против господства британ¬ской короны, но и самостоятельное органическое образо¬вание. Естественно, что христианское послание было ис¬пользовано для прославления Америки. Джефферсон в годы своего президентства нашел время для сравнения греческой, латинской, французской и английской версий перевода Евангелия и составления на их основе текста, на¬званного «Жизнь и мораль Иисуса из Назарета» и извест¬ного как «Библия Джефферсона». Критерии редактирова¬ния Библии определялись попыткой соединить христиан¬ский монотеизм с идеями Просвещения. Тот, кто воспитан на идеях французской и американской революций, не мо¬жет пользоваться библейским языком. Но Джефферсон, утонченный представитель Просвещения, вынужден был прибегнуть к риторике исторических евангелий. Язык ста-рой Библии использовался им для глорификации самого себя как гражданина и гуманиста. Для этого не было более убедительных аргументов, чем использование образа гос¬служащего, отрывающего время для сравнения 6 списков евангелий и составления собственной приватной книги, своеобразного «силлабуса». Смесь сентиментальности и рациональности проявляется в самопрезентации редакто¬ра как куратора, отделяющего чистый текст от историче¬ских наслоений. С наивностью человека эпохи Просвеще¬ния Джефферсон отделяет то, что должен был говорить Христос, от того, что он, по словам своих непросвещенных учеников, сказал. Не удивительно, что реконструирован¬ный Христос представляет собой носителя евроамерикан ского просвещения. От заповедей остался один моральный кодекс, уместившийся на 64 страницах. Джефферсон пи-сал о том, что стремился отделять золото от шлаков и среди многих приписываемых Христу изречений отобрал лишь те, которые не являются непонятными, абсурдными, не соответствующими действительности. И всетаки главное для Джефферсона не реконструкция реального, рацио¬нального, исторически существовавшего Иисуса, а утвер¬ждение новой морали, соответствующей эпохе Просвеще¬ния.
Аналогичным образом действовал Л. Н. Толстой, искав¬ший особый русский путь слияния религии и просвеще¬ния. В небольшой статье «Как читать Евангелие и в чем его сущность?» (1896) он писал: «Я читал евангелия и нашел в них вполне доступную истину... Для того чтобы понять вся¬кую книгу, необходимо выделить из нее все вполне понят¬ное от непонятного и запутанного, и из этого выделенного понятного составить себе понятие о смысле и духе всей книги, и тогда на основании вполне понятного выяснить для себя места не вполне понятные и запутанные». Тол¬стой, разочаровавшись во всех толкованиях религии, в конце концов сам берет на себя исполнение функции по¬сыльного. Подобно Августину, он описывает свою жизнь: до 50 жил ни о чем, кроме удовольствий, не думая, а затем перед лицом болезни и смерти впал в отчаяние. Толстой стал читать евангелия и выделять в них то, что соответство¬вало требованиям его разума и сердца. Он постиг даже не откровения Христа, а то, что совпадает с мнением лучших представителей человеческого рода: Моисея, Исайи, Кон¬фуция, древних греков, Будды, Сократа, Паскаля, Спино¬зы, Фихте, Фейербаха. Ответ на вопрос о смысле жизни, даваемый ими и найденный самостоятельно, Толстой хо¬чет передать людям. Он пишет: «.побуждает меня к тому, что я делаю, не корысть, не слава, не мирские соображе¬ния, а только страх не исполнить того, чего от меня хочет
Тот, Кто послал меня в этот мир, к Которому я каждый час жду своего возвращения»58. Толстой писал о «вечном нача¬ле истины и добра», которое проходит через него. Он видел необходимость создания нового вероучения, соответст¬вующего духу просвещения. Прежде всего, Толстой при¬знает человека духовным существом, желающим блага не только себе, но и всем другим существам. Бог, полагает Толстой, проявляется в разумном человеке желанием блага всему существующему. Это и есть любовь. Она раскрывает¬ся в таких рациональных актах, как наблюдение, предание, и размышление.
Современность признает лишь классиков, и не признает евангелия. Цитирование классиков похоже на ренту. Искуп¬ление же есть возвращение кредита. Просвещение — это такая языковая игра, которая делает ставку на когнитив¬ную победу. Последняя увеличивает счет в банке, в то вре¬мя как вера, связанная с покаянием, не дает прибыли. Не удивительно, что в джефферсоновской Библии и в тол¬стовском Евангелии не нашлось места Апокалипсису. Бо¬лее того, Просвещение превратило легенду в новеллу, а Христа в литературного героя. Хвалебная речь стала под¬цензурной и допускалась лишь относительно «политкор¬ректных» личностей, которые ведут себя рационально. С научной точки зрения апелляция к сверхчувственному миру считалась недопустимой. Поэтому Христос превра¬тился в реального человека, который мужественно боролся с предрассудками своей эпохи и был казнен представите-лями церковной и светской власти, видевшими в нем угро¬зу собственному существованию.
Вместе с тем современный культ героев наталкивается на ту трудность, что их воспевание определяется критерия¬ми научной рациональности, которые и являются крите¬риями политкорректности. Необходимо постоянно иметь в виду побочные последствия славословия и постоянно учитывать угол отклонения самовозвышения. Главное пра¬вило состоит в том, что все славословия должны оставаться онтологически корректными и не предпринимать интер¬венций из сверхчувственного мира в реальный. Игровое пространство славословия существенно сузилось; культур¬ная стратегия косвенного самовозвеличивания заставляла инвестора повышать расходы при снижении нарциссиче ского дохода. Это положение дел суммирует тезис гуманиз¬ма, как он звучит в современной этике: всем говорящим рекомендуется возвращение к самоаффирмации, которая отличается от опустошающей депрессии весьма малой сплоченностью. Из этого затруднительного положения на¬ходит выход только массовая культура ХХ столетия, ибо в ней самовосхваление выдающихся деяний и прочих дости-жений руководствуется высокими критериями чуда, пред-ставления которого на сцене так ждет наше примитивное чувство, ищущее выход в бурных аплодисментах. Джеф-ферсон еще не дождался такого бурного изъявления чувств со стороны публики. Ему пришлось связывать свой порыв со Священным Писанием и использовать традиционные средства для выражения культурных абстракций своей эпохи на языке человеческих чувств. Джефферсон писал своим корреспондентам: Я есть Христос в том единствен¬ном смысле, которого он желал — чтобы всякий был спо¬собен всерьез следовать его учению и самому себе придать человеческие качества. О Джефферсоне говорили, что его лицемерие спонтанно и когерентно. Он выхватил брилли¬ант из навозной кучи традиций, и это хорошо иллюстриру¬ет американскую способность к селекции европейского наследия. Импорт из Иерусалима, Рима, Женевы и Вит¬тенберга также прошел американскую таможню.
Редакция Библии реформаторами показывает, что за-долго до Ницше ее рецепция и использование стали про-блематичными. То, что в западной традиции казалось столь хорошим, совершенным и, кроме того, прибыль¬ным — признание человеком своего родства со сверхчувст-венным Богом,— оказалось утратой посыльного: слишком изменились представления о коммуникации, чтобы при¬знавать возможными послания трансцендентного Бога. Сообщающий такого рода послания выглядит как тот, кто берет слово, но неверно говорит. Если продумать еще раз замысел философовпросветителей от Джефферсона до Толстого, то проблема рецепции христианского наследия становится поистине драматической.
Можно ли сегодня забывать об опыте своих предшест-венников? Интеллигенция в России все чаще говорит об отрицательных последствиях безбожия и, ничтоже сумня шеся, переходит на язык Евангелия. Но что получается в результате. Лицемерие? Является ли Иисус Джефферсона, Гегеля и Толстого Сыном Бога, который отправил его на Землю с Посланием к людям? Очевидно, что нет. Но тогда как же выглядит Христос в дискурсе современных россий¬ских религиозных философов. Ясно, что для реанимации гуманизма нужен весьма авторитетный посланник и лучше Христа никто не сыграет эту роль. Всетаки, несмотря на десятилетия атеизма, его образ не пострадал. Можно даже допустить, что его культ был использован и при советской власти. Если римский император, почувствовав силу Хри¬ста, чеканил монету, на одной стороне которой был изобра¬жен он сам, а на другой Христос, то большевики использо¬вали не столько Бога — ибо, будучи трансцендентным, он не способен воздействовать на реальность,— сколько его трон. На месте икон в «красном углу» появились портреты вождей. Да и они, по правде говоря, сменили изображения императора, который правил от имени Бога. Но культ им-ператора также проблематичен сегодня, как и культ Христа. Между тем творцы «новой русской идеи» усиленно исполь¬зуют этих персонажей, символический капитал которых подвергся существенной инфляции и уже не дает высоких прибылей, как раньше. Надо придумывать чтото новое.
Проект Просвещения также поучителен в том отноше-нии, что нельзя полностью отбросить наследие. Попытка отредактировать и рационализировать Библию интересна в том отношении, что при этом использовалась ее евлоги ческая риторика. Как кажется, «Манифест» Маркса и «Бы-тие и время» Хайдеггера также используют эту риторику, и в этом секрет их воздействия на людей. Если современные философы хотят воздействовать на поведение людей, они тоже вынуждены писать «пятое евангелие».

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: