Искусство и общество.

Время: 25-02-2013, 19:20 Просмотров: 1011 Автор: antonin
    
Искусство и общество. В поисках способов объединения людей Ницше был не одинок. Философов XIX столетия от¬личает особая тоска по единству городских индивидуали¬стов, запертых в стенах своих квартир и мучительно ищу¬щих контакта с другими. Философия же Ницше чемто на¬поминает интенции русской философии всеединства. Па¬радоксально, что именно ее представители выступили с критикой ницшеанства, в то время как сторонники инди-видуалистического анархизма стали его сторонниками. Непонимание Ницше в вопросе о взаимосвязи человека и общества остается и до сих пор. Ницше критиковал социа¬листов за коллективистские иллюзии и вместе с тем мечтал о тесном и близком единстве людей. Это единство он по¬нимал иначе, чем социалисты и коммунитаристы, и видел его достижение в духе музыки. Не только музыкальный, но и основанный, например, на совместной трапезе «комму нитаризм» является, согласно Ницше, продуктом близкого взаимодействия, имеющего мало общего с любовью к ближнему, как она понималась в этическом социализме. Кроме интеллектуального человек имеет опыт аудиовизу¬ального признания другого. Среди тысяч лиц и голосов только некоторые кажутся родными и близкими, и это ос¬нова дружественности, которая осуществляется как телес¬ное общение.
Можно сделать попытку «заземления» утопии Ницше, попробовать представить возможность «быть с другими». Насколько эффективно такое лекарство от одиночества и насколько опасны его побочные последствия? Как показы-вает опыт урбанизации, люди бегут в большие города в по¬исках свободы от давления традиций. Коммунальная идил¬лия патриархальной семьи на деле сопровождается ужасны¬ми раздорами, и прежде всего вокруг собственности. Хотя из маленьких поселений и родительских домов никто на¬сильственно не выживает молодых людей, обитающих под постоянным присмотром родственников и знакомых, они быстро понимают, что быть вместе хорошо только в детстве: родительский дом, школа, улица, если они пронизаны ат-мосферой дружественности, действительно составляют не¬кое подобие древнегреческой ойкумены. Однако мир взрос¬лых организован совсем подругому и мало напоминает как материнский мир детства, так и отцовское попечительство в юности; он не нуждается в качествах, воспитанных в рамках коллективов с тесными контактами. В этом мире длинных дистанций и сложных расчетов, в мире анонимных не знаю¬щих жалости и сочувствия сил, дружба выступает такой же иллюзией, как истина и красота.
Мир, в котором прежние человеческие качества уже не требуются, ибо люди становятся агентами общественных машин, воспринимался не только Марксом, но также Ниц-ше и Кьеркегором, как отчужденный, на голову поставлен¬ный мир. Социальные и экономические машины обеспе¬чивают комфорт и гарантируют безопасность. Вовлечен¬ность в дела общества перестает быть тотальной, формиру¬ется и автономизируется сфера частной жизни. Однако ут¬рата человеческого смысла социального бытия приводит к экзистенциальным кризисам и порождает инфантильные мечты о возвращении к архаическому коммунальному телу. Скорее всего, ни Ницше, ни тем более наши современники уже не способны принять такое лекарство, какие бы заман¬чивые перспективы оно ни сулило. Одинокие люди в крес¬лах больших концертных залов или ресторанов вызывают такой же ужас, как и молодые люди с наушниками аудио¬плейера, ограждающими их от воздействия внешнего мира. Не является ли то, о чем грезил Ницше, «идиотизмом сель¬ской жизни», великолепно описанной Чеховым. Дионий ский порыв проходит стадию дружеских попоек и заверша¬ется «бытовым алкоголизмом». «Волшебный напиток» вполне пригоден для индивидуального употребления и мало способствует реальному единению с другими сущими. В «К генеалогии морали» Ницше предложил пройти до конца горестный путь нигилизма: истерзанная страхом и одиночеством, оставленная Богом, миром и людьми чело-веческая душа либо погибнет, либо, обретя стойкость и му¬жество быть, возродится заново.
Согласно П. Слотердайку, главной дилеммой, выход из которой Ницше искал всю свою жизнь, была противопо-ложность не аполлонического и дионисийского, а трагиче¬ского и не трагического. Подтверждением тому Слотер дайк считает появление «Веселой науки». В ней главным ге¬роем человеческой трагедии оказывается не Дионис, а Со¬крат, причем не музицирующий, а смеющийся31. В «Рож¬дении трагедии» Ницше отдавал приоритет музыке перед философией. Он совершенно определенно утверждал, что теория познания перехватывает падающее знамя аполло низма в борьбе с дионисийской музыкой и вытесняет тра¬гическое примирение с бытием на основе мифа господ¬ством разума над случайностями и неожиданностями. Фи-лософствующий писатель допускает иронию по отноше-нию к ужасно серьезной трагедии бытия и пытается реф-лексировать в сослагательном наклонении о том, что герой мог бы избежать гибели, если бы умел управлять собою. Ницше убежден в том, что ни истина, ни благо, ни красо¬та — эти три великие иллюзии, унаследованные нами от греческой философии,— не спасают от ужасов бытия. Ин¬дивид обречен бороться за место под солнцем с другими автономными индивидами, и результатом этого являются преступления и гибель. Познание, морализация и эстети¬зация оказываются всего лишь инструментами в борьбе за власть, желание которой пропадает только вместе с деин дивидуацией, достигаемой путем вакхической оргии.
Очевидно и то, что отношение Ницше к аполлоническо му началу, если не в искусстве, то в жизни, является весьма терпимым. Таким образом, противоположность аполлони ческого и дионисийского перестает восприниматься нату¬ралистически. Речь идет уже не о том, чтобы превратиться в подобие козлоногих существ, выдыхающих на окружаю¬щих пары алкоголя и выбирающих налитыми кровью гла¬зами жертву насилия. Уже в самом начале «Рождения тра¬гедии» вместо перманентной оргии, заглушающей страх дикими песнями и плясками, выдвигается идиллическая картинка, репрезентирующая Диониса в виде греческого хора. Ницше сожалеет о том, что роль хора в трагедии по-степенно утрачивается и на его место приходит резони-рующий автор, пытающийся научить зрителя искать выход из трудностей на пути самопознания и заботы о себе. Чело¬век, осознавший, что главным является желание петь, а не мыслить, тем не менее остается философствующим писа¬телем. Это самый серьезный аргумент в пользу того, что Ницше вовсе не разрушал молотом философию, мораль, религию и искусство, а истолковывал их как диспозитивы власти. Литературная оргия, разыгрываемая Ницше,— это лишь спасительная перверсия философии. Философбала¬гур — это и есть Сократ, странность которого состоит не столько в сходстве с Силеном, сколько в ироническом дис-танцировании от весьма серьезно чтимых обычаев. Фило-соф эффективно «деконструирует» тиранов, пьяниц и об-жор. Самое трагическое событие — смертная казнь — обыгрывается им посвоему эффективно: в то время как пришедшие прощаться друзья опечалены, Сократ, напро-тив, весел и приглашает последовать за ним в «иные края», уверяя, что при отсутствии земных тягот легче философст¬вовать. Несомненно, Ницше не просто примиряется с Со¬кратом, а освобождает его от оков комментаторов и интер¬претаторов; и таким заново возрожденным Сократом вы¬ступает Заратустра.
В заключение своего труда Ницше писал: «Сейчас нас занимает вопрос, действительно ли крепка на вечные вре-мена та сила, о противодействие которой сломала себе хре¬бет трагедия,— достаточно ли она крепка, чтобы воспре¬пятствовать новому художественному пробуждению траге¬дии и трагического созерцания мира. Если древняя траге¬дия была вытеснена со своего пути диалектической тягой к знанию, к оптимизму научного знания, то из этого факта можно было бы вывести заключение о вечно совершаю¬щейся борьбе теоретического и трагического миросозерца ний,— на возрождение трагедии можно надеяться лишь по¬сле того, как дух науки будет подведен к своим пределам и его притязания на всеохватную значимость будут обраще¬ны в ничто определением его границ, и для такой новой культурной формы нам, в качестве символа, следовало бы выставить занимающегося музыкой Сократа»32.
Ницше, как бы готовя будущее исследование науки, на-мечает пути выявления ее границ. В отличие от Канта он указывает не столько на ограниченные возможности по-знания, сколько на то, что наука вытесняет миф и поэзию. Сравнивая Сократа с Фаустом, Ницше видит в последнем предчувствие границ сократической радости познания. Ученый становится трагической фигурой. Ницше пишет: «Только не надо приходить в ужас, когда созреют плоды этого оптимизма, когда общество, пропитанное и окис-ленное этой культурой до самых нижних своих слоев, нач¬нет содрогаться под напором неистовых желаний и вожде¬лений, когда вера в земное счастье для всех, когда вера в возможность всеобщей культуры знания вдруг обернется угрожающим требованием всеобщего александрийского земного счастья»33. Угрозу существования обществу Ниц¬ше видит в том, что культура нуждается в сословии рабов, которых она просвещает и соблазняет словами о «челове¬ческом достоинстве» и «достоинстве труда». Благодаря этому воспитывается дух отмщения, против которого бес¬сильна любая религия, в том числе и научная. Все это — открытие Кантом и Шопенгауэром границ познания, пробуждение революционных настроений рабочего клас-са — кладет начало новой культуре, которую Ницше назы¬вает трагической.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: