К чему Ницше?

Время: 25-02-2013, 18:59 Просмотров: 896 Автор: antonin
    
К чему Ницше? Ницше писал свои сочинения не для бу¬дущих клерковкомментаторов или теоретиковсистема тизаторов, стратегии которых он хотя и не реконструиро-вал так тщательно, как М. Фуко в «Порядке дискурса», но охарактеризовал в присущей ему иронической манере письма весьма точно. Вопрос о стиле — это не чисто фило¬логическая проблема и даже не вопрос о том, какой сего¬дня должна быть философская проза. Ж. Делёз увидел зна¬чение Ницше в том, что он открыл своего рода философ¬ский театр и своими сложными полифоническими сочине¬ниями преодолел недостатки вагнеровской музыки. И всетаки остаются сомнения: зачем менять привычный академический стиль философствования на псевдолитера турный, стоит ли чрезмерно расширять философию, пы¬таться сделать ее красивой, «литературной»? Если фило¬соф протестует против метафизической претензии раскры¬вать абсолютный смысл и указывать всем место, то он не может пользоваться ни квазинаучным, ни квазилитератур ным языками, которые тоже пропитаны метафизикой. Как философия может сохранить свое хотя и скромное, но вме¬сте с тем нужное место? Очевидно, Ницше, как критик ме¬тафизики, не мог бы опуститься до ее эстетического приук¬рашивания. При всей противоречивости, несистемности и даже несерьезности для него всетаки существовали и принципиальные вещи, поэтому вопрос о его стиле не ре¬шается ссылками на необходимость придания философии литературнохудожественного вида.
На вопрос о том, как он писал свои книги и как их чи-тать, Ницше не без иронии ответил в «Ecce Homo». Какой должна быть философская проза, если она является медиу¬мом не сознания, а жизни, природы, настроений, орудием воли, а не разума? Ясно, что ее язык — это не язык сообще¬ний и передачи информации, не нарратив, а перформатив. Тексты Ницше неклассичны. Классическое представление о письме включает в себя понимание его как медиума ис¬тины и связывает его действенность с репрезентацией сущ¬ности и смысла. Посредством речи или письма до созна¬ния читателя доводится истина, организующая его поведе¬ние. По Ницше, язык как орудие власти работает подруго¬му. Первоначально истинная речь — это речь сильных. Наиболее важно не что или о чем говорится, а кто говорит. И хотя субъектом речи постепенно становились те или иные социальные институты, от имени которых выступает священник, ученый или судья, тем не менее не следует ду¬мать, будто эти институты, в отличие от своевольных инди¬видуумов, опираются на знание истины. Все наоборот: наука, право, политика институционально поддерживают свои «истины», которые никого бы не убеждали, если бы им не помогали «огнем и мечом».
Язык, тем более философский, никогда не был простым нарративом. Например, Декарт, который предлагал усом-ниться во всем, отбросить авторитет любых властных ин-станций (церкви, государства — любой «почвы») и опи-раться только на истину, тем не менее с холодной силой ут¬верждал: «Мыслю — следовательно, существую». Дело не в том, чтобы заменить cogito на dasein, а в том, что и экзи¬стенция может стать добычей философовклерков, кото¬рые готовы препарировать все что угодно, и, наоборот, по¬знание может выполняться на пределе возможностей и быть целью и опорой существования.
Если говорить о «понимании» текстов Ницше, то оно должно основываться на теории перформативных актов, а не на ссылках на гениальность или иные демонические способности, тем более на болезнь философа, благодаря которой он будто бы имел способность видеть и слышать то, чего не видят и не слышат другие. Отождествление себя
с Заратустрой, речь от имени сверхчеловека, апелляция к природе и воле к власти как к более авторитетным инстан¬циям, чем разум и мораль,— все это такие «стили», кото¬рые являются речевыми действиями. Именно благодаря пластике своего письма, благодаря владению многообраз¬ными стилями Ницше находил в себе способность ирони¬зировать по поводу кажущихся самыми сокровенными мыслей и таким образом избегать дилеммы, например, меж¬ду фашизмом и социализмом, в ловушку которой снова хо¬тят загнать нас некоторые современные «ницшеанцы».
«Апоретическая логика» Ницше оказывается решением этической проблемы. Сложившаяся система различий тол¬кает нас к решению проблемы человека на основе природы или социума. Но сверхчеловек Ницше — это не животное, имеющее облик привлекательного белокурого юноши, но и не стадное животное, приученное к альтруистической морали. Люди — будь то дикие или прирученные живот¬ные — одинаково несовершенны. Осознавая это, Ницше вряд ли мог советовать преодолевать культуру возрождени¬ем природы. Да, он использует язык физиологии для кри¬тики морали, которая приводит к вырождению людей, и вместо теоретических аргументов в «Генеалогии морали» раскрывает некую «нозологию» (историю болезни) тел мо¬ралистов. Болезни последних гораздо хуже и опаснее меди¬цинских, которые в «Ecce Homo» воспринимаются как аномалии, способствующие творчеству. Ницшевская диаг¬ностика болезней моралистов — таких как верноподдан¬нические кишки, которые перемалывают все, что в них по¬падает, близорукие глаза и слабые уши, которые обретают сверхъестественную чувствительность, когда видят или слышат слово «женщина»,— раскрывает систему искусст-венных органов, которые создает культура для выведения нужного ей типа человеческого тела. В этих условиях бес-смысленно апеллировать к «природе человека», тем более к «чистоте расы», ибо все это без помощи «евгеники» заме¬няется «пластической хирургией» современной культуры искусственными протезами.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: