Русские ницшеанцы.

Время: 25-02-2013, 18:54 Просмотров: 1079 Автор: antonin
    
Русские ницшеанцы. В несколько парадоксальной ма-нере можно сказать, что ницшеанцы в России появились задолго до Ницше. Целый ряд мыслителей, среди них чаще всего называют Ф. Достоевского, вынашивали идеи, которые ставил Ницше. Л. Шестов в начале своей работы привел письмо В. Белинского, в котором форму¬лируется мысль, настолько поразившая Достоевского, что он положил ее в основу своей «Легенды о Великом Инквизиторе». Белинский писал: «Если бы мне удалось лезть на верхнюю ступень лестницы развития — я и там бы попросил вас отдать мне отчет во всех жертвах условий жизни и истории, во всех жертвах случайностей, суеве¬рия, инквизиции Филиппа II и пр. и пр.; иначе я с верх¬ней ступени бросаюсь вниз головой»160. Шестов считает, что этот вопрос направлен против Гегеля, которого стара¬тельно изучали в кружке Белинского. Этот протест про¬тив «разумности действительности» выражает великий русский гуманист, борец за справедливость. Шестов иро¬низировал: какое удовлетворение может дать Гегель Бе¬линскому за каждую жертву истории? Надо либо махнуть на все рукой, так как никто уже не спасет невинно погиб¬ших людей, либо признать, что они принесены в жертву какомулибо общему принципу. Белинский идеалист — таков диагноз Шестова. Он объясняет его вопрошание как болезнь роста. Молодая Россия училась у старого За¬пада, который воспринимается как мудрый учитель, по¬стигший истину. Протест Белинского вызван разочарова¬нием от открытия того, что Европа сама находится в по¬иске истины. Но всетаки в вопросе, а главное, в тональ¬ности его звучания у Белинского есть чтото странное. Запад и сам понимал неразумную жестокость мира и пы¬тался всячески ее смягчать, т. е. гуманизировать. В част¬ности, идея прогресса подкреплялась надеждой на то, что наука прекратит человеческие жертвы. Белинский же ста¬вит принципиально иной вопрос. Он не исследует при¬чин жестокости, не указывает способа гуманизировать жизнь, а призывает к ответу за невинных людей, прине¬сенных в жертву истории. Ведь если разбираться, у Фи¬липпа II нашлись бы вполне разумные доводы для оправ¬дания своих решений. В сущности, любой проступок, даже преступление, имеет свой резон. Ницше в связи с этим писал о невинности людей, причем не только жертв, но и тех, кто их обрек на ужасные страдания. В заверше¬ние сюжета о Белинском Шестов пишет: никто не знает, как быть с невинными жертвами истории. Ведь, в сущно¬сти, каждый человек — это нелепая жертва во имя непо¬нятной цели, если такая цель вообще имеется. Тут и пере-секаются обличения Ницше с русскими вопросами.
Шестов. Ницше был воспринят Шестовым в контексте взаимосвязи русской и европейской культур. Шестов вы-страивает своеобразную дискуссию между Л. Толстым и Ф. Достоевским, привлекая в качестве посредника
В. Шекспира. При этом он не ссылается на особенности национального самосознания, а возлагает ответственность за высказывания исключительно на самих авторов. Работа Шестова называется «Добро в учениях гр. Толстого и Ниц¬ше. Философия и проповедь». Важную смысловую нагруз¬ку несет подзаголовок. Шестов отстаивает мнение о том, что Толстой, прежде всего как автор «Войны и мира»,— превосходный философ. Да, он написал плохое послесло¬вие, в котором попытался прописать замысел своего труда, но отсюда никак не следует, что он — плохой мыслитель. Шестов настаивал на том, что для философии вовсе не обязательна академическая манера письма. Толстой рас¬крывает философию как способ постижения жизни в худо¬жественной форме. Во всяком случае, философию он свя¬зывает с исканием истины и противопоставляет ей пропо¬ведь, под которой понимает набор ценностных суждений, точнее мораль. Подобно Шекспиру, Толстой расценивает поступки людей не абстрактными масштабами, а по тем последствиям, какие они имели для других, т. е. вполне практическими мерками добра и зла. При этом Шестов до¬казывает, что Толстой постепенно эволюционировал от философии к проповеди, превратился в моралиста, кото¬рый судит мир с точки зрения того, удовлетворяет ли он моральным требованиям. Морализму Шестов противопо¬ставляет позицию Ницше. Прошедший школу пессимизма у Шопенгауэра Ницше возмущался гегелевским оптимиз-мом, корни которого он отыскал в философии Платона, когда писал об аполлоническом и дионисийском началах греческой культуры. В отличие от общественного деятеля Белинского, занятого борьбой с многочисленными зло-употреблениями, критикой микроскопических форм зла, Ницше не утаивал, а поставил вопрос о смысле человече-ского существования радикально и принципиально — не только невинные жертвы инквизиции, а все мы, как ко-нечные существа, обречены на мучения и смерть. Даже со¬циалисты в России, в сущности, остались под властью хри¬стианской морали и по причине «смерти Бога» решили сами добиваться справедливости на Земле. А Ницше, отли¬чаясь редкой для своей политизированной эпохи индиф¬ферентностью, отрекся от христианской морали и гума¬низма. Думается, что отсутствие резких и четких разъясне¬ний по этому вопросу было и остается причиной идеологи¬ческого использования его сочинений. Осознав, что боль¬шие идеи требуют больших человеческих жертв, Ницше раскрыл ужасные последствия христианства, которые он видел не столько в кострах инквизиции, религиозных вой¬нах и миссионерской деятельности, сколько в маленьких, постепенных и потому незаметных изменениях тела и души самих христиан, утративших энергию, подошедших к опасной черте деградации.
Если вдуматься, совершенно бессмысленно обвинять когото в принесении в жертву жизни ради идей. Все люди смертны, и далеко не все считают жизнь высшей ценностью. Если даже принять во внимание, что люди поразному живут и поразному умирают, то зачем осо-бенно злобно критиковать христианскую мораль, направ-ленную, как известно, на защиту «униженных и оскорб-ленных»? Ницше разглядел особую опасность абсолюти-зации гуманных, моральных и демократических принци-пов. Суть дела не в особом их содержании, не в том, что они являются опасными иллюзиями. Перспективизм Ницше позволяет расцветать любым цветам. Каждый бо-рется за свои права. Но права одного кончаются там, где начинаются права другого. Если некто провозгласит свои права в качестве всеобщих, а остальные, проявив глупость и трусость, согласятся на это, то они рискуют оказаться жертвами. Чем универсальнее мораль или идеология, тем больше она требует жертв. Ницше не разделял оптимизма космополитов — слишком велика цена искусственного единообразия.
Шестов объяснял безбожие Ницше тем, что современ-ный человек не может обрести веру без поиска. Нельзя поверить, не задумавшись над положением человека в мире. А как только человек задумается и осознает ужас своего положения, то неизбежно отречется от веры, что Бог — это добро. Для иллюстрации Шестов выбирает по-весть Л. Толстого «Смерть Ивана Ильича». Речь в ней идет о человеке, который вел вполне умеренный, посво-ему экономный, расчетливый образ жизни, но затем за-болел неизлечимой болезнью и понял, что пропал, воз-врата нет, пришел конец, совсем конец. Страдания несча-стного состоят в том, что он пытается найти в этом свою вину. Толстой показывает, как совесть восстает в человеке против всего, что было в нем «доброго». Он требует от нас, чтобы мы вновь пересмотрели все обычные пред¬ставления о добре и зле, закрывавшие доселе от наших глаз психологию людей, оказавшихся в условиях чрезвы¬чайной ситуации.
Шестов видит духовную драму Ницше в том, что он ост¬ро испытывал сострадание и стыд не будучи преступни ком161. Все настроения, которыми до сих пор поддержива¬лись суверенные права нравственности, которыми можно было грозить беспокойным ослушникам категорического императива, оказались двуличными слугами, одинаково ревностно исполняющими свои обязанности, независимо от того, исходит приказ от оскорбленного добра или от пренебреженного зла162. Шестов считал, что сочинения Ницше несут в себе отвращение от позора добродетельной жизни. Если совесть стоит на страже добра и активно про-тиводействует злу, то она должна спросить: а не предпола¬гает ли добро зло? Действительно, Ницше ставил вопрос о «нравственности нравов», он писал, что «во всей доныне существовавшей науке о морали недоставало. самой про¬блемы нравственности». Так называемое обоснование со¬стоит в приведении аргументов в пользу господствующей христианской морали. Ницше проблематизировал мораль и религию не путем умозаключений, а благодаря осозна¬нию себя как их жертвы. Муки совести уготованы не толь¬ко тем, кто совершил зло, но и тем, кто служит добру. Каж¬дому свое. Нельзя заставить Ницше писать сказки, как нельзя заставлять детей читать «Заратустру». Ницше преду-преждал, что его книги могут оказаться полезными одним и вредными другим.
Шестов доводит эту мысль до логического конца, указы¬вая, что для огромного большинства людей книги Ницше вообще не нужны, и сожалея об их популяризации. Сочи¬нения Ницше часто понимают как фрондирование против исправного посещения церкви. Между тем Ницше вовсе не борец за «свободу наслаждений». Шестов также отме¬чал, что Ницше не был холодным, черствым и безжалост¬ным человеком — в гуманности он не уступал ни И. Турге¬неву, ни Ч. Диккенсу. Сострадая боли других людей, Ниц¬ше восстал против ресентимента. Разгадку того, что назы¬вают «жестокостью» Ницше, Шестов увидел в том, что со¬страдание — это не добродетель. Оно не умеет уважать большую беду и великое несчастье и является слишком легкой, необязательной реакцией на ужас человеческого бытия. Столь же мало может любовь. Шестов вопрошал: «Если любовь, самая лучшая, самая глубокая — не спасает, а добивает; если сострадание беспомощно, бессильно — то, что делать человеку, который не может ни любить, ни сострадать? Где найти то, что выше сострадания?»163 Разу¬меется, выше всего Бог. Он и есть абсолютный защитник. Но у европейцев давно уже возникли проблемы с доказа¬тельством его существования. Кант решил их тем, что по¬ложил нравственность в основу религии. Однако нравст¬венность есть не что иное, как некая внутренняя полиция, т. е. форма принуждения. Шестову приходит в голову мысль, что Бог не за добро и добрых, а за зло и злых. Люди вынуждены не только принимать, но и любить эту злую жизнь. В этом и состоит amor fati. Поскольку в жизни есть зло, отрицать его в теории бесполезно. Добродетель не-мощна. Жизнь — это несчастья, болезни, наконец смерть. Природа беспощадна. Но в мире человеческих взаимоот-ношений зло невозможно и безнравственно; его не должно быть. И тем не менее оно процветает в нашей жизни. Ниц¬ше снял эту дилемму весьма решительно и просто, заявив, что жизнь нам дана, а нравственность придумана нами. Именно ее можно и нужно пересмотреть. Переоценка цен¬ностей — это не просто методологический перспективизм, а серьезный жизненный выбор. Что мы предпочитаем — нравственность или жизнь? Конечно, можно отказаться от жизни, на что и ориентирует христианская мораль. Но, к сожалению, это не спасает нравственность и не обеспечи¬вает победу добра. Наоборот, все зло идет от такой морали, которая обесценивает жизнь.
Разгадав мрачную загадку жизни, которая не подчиняет¬ся морали, Ницше осуществил переоценку ценностей. Зло, отметил он,— это события в перспективе морали. В пер¬спективе же природы эти события — самое настоящее бла¬го. Например, с точки зрения рода индивидуальное бес¬смертие стало бы тормозом развития и обновления. Шес¬тов считал, что собственную неспособность к злу, безус¬ловное следование категорическому императиву Ницше считал своим самым большим недостатком. Не следовало бы столь натуралистически понимать Ницше. Речь может идти о некоем «литературном» зле, об утверждении и пре-одолении его. Собственно, слова Заратустры о необходи-мости отречения значат, что добро можно определить от-рекшись от расхожего его понимания. В сущности, челове¬ку, которому скажут: «Ты плохой человек»,— невозможно жить. Можно смириться с тем, что ты урод, больной, не¬удачник и даже дурак, но никто не признает себя безнрав¬ственным злодеем. Не случайно говорится: нет в мире ви¬новатых — каждый, даже отъявленный преступник, внут¬ренне оправдывает себя. Однако, считая себя нравствен¬ными существами, мы охотно обвиняем других людей в безнравственности. Негодование Ницше вызывала имен¬но традиционная мораль, которая позволяла клеймить и судить всех, кто не выражает по отношению к ней притвор¬ного уважения.
Шестов, как и большинство авторов, в положительном контексте пишущих о Ницше, считает его философию не надуманной, а проистекающей из безмерно несчастной жизни. Сам «Ницше не принял бы своей философии преж-де, чем выпил до дна горькую чашу, поднесенную ему судь бой»164,— полагает Шестов. Такое «объяснение» понятно. Ницше, десять лет пребывавший в коме, поразил вообра¬жение своих современников. В их глазах только страшная болезнь оправдывала его философию. Но всетаки ника¬кая жертва, никакая личная судьба не может служить обос¬нованием философии. Шестов как экзистенциальный фи¬лософ не смог понять, что проблема Ницше состояла не в слабом здоровье. Больное общество, деградирующая куль¬тура — вот, что понастоящему заботило Ницше. Он рано задумался о смерти и еще в ранних сочинениях сумел пре¬одолеть ее страх. Бессмертен род, а не индивид, утверждал Ницше. Европейский индивидуализм — вот настоящая чума, и зараженным ею уже ничем нельзя помочь. Как бес¬полезно давать кредит на обустройство бомжам (они его пропьют), так и городским индивидуалистам не поможет никакая мораль. На смену им должен прийти другой тип людей.
Этого Шестов не мог ни понять, ни принять. Поэтому учение о сверхчеловеке он занес в графу «проповедь». Шестов критикует Ницше за возвеличивание своей лично-сти и разделение людей на высших и низших. Вызывает удивление, почему Шестов, согласившийся с переоценкой Ницше добра и зла, не смог принять его сверхчеловека. Как и большинство современников, он понял сверхчелове¬ка по образцу мессии и, естественно, усмотрел в этом не¬последовательность. После смерти Бога, полагает Шестов, должны были «умереть» и «великие люди», т. е. Ницше дол¬жен был отказаться от культа гениев. Шестов пытается объяснить эту непоследовательность чисто психологиче¬ски. Он пишет: «Так мучительна, так глубока у людей по¬требность найти себе точку опоры, что они всем жертвуют, все забывают, лишь бы спастись от сомнений»165. Но «ве¬личие» — это не только завышенная самооценка. Для того чтобы учить, необходимо занять соответствующее место. И каким бы скромным ни был лектор или писатель в личной жизни, «на рабочем месте» он вынужден говорить и писать так, как будто «знает наверняка». Как экзистенциальный философ Шестов должен был бы разбираться в проблеме выбора. Однако он трактует учение о сверхчеловеке с пози¬ции морали и считает его вытекающим из желания пропо¬ведовать. Шестов пишет: «В проповеди, возможности не¬годовать и возмущаться — лучший исход, какой только можно придумать для бушующей в душе бури»166. Он выво¬дит учение о сверхчеловеке из бессилия против роковой за¬гадки жизни (бессилия, порождающего ненависть), из за¬таенной горечи и обиды, словом, из ресентимента, против которого, собственно, и было направлено учение о сверх¬человеке. Шестов, кажется, приписал Ницше свой собст¬венный афоризм: «Если есть Бог, то как же вынесу я мысль, что этот Бог не я». Но даже если эта фраза выхвачена из контекста сочинений Ницше, то, скорее всего, она харак¬теризовала там позицию человека, мечтающего занять ме¬сто Бога. Вряд ли Ницше, заявивший о «смерти человека», стал бы реанимировать его под новым названием — он ждал новую породу людей и посвоему пытался формиро¬вать ее. По мнению Шестова, Толстой и Достоевский, хотя и не решались со столь наивным бесстыдством, как Ниц¬ше, заявить учение о сверхчеловеке, но тем не менее как морализирующие, оценивающие своих непутевых героев авторы брали на себя функцию сверхчеловека. Шестов, та¬ким образом, предстает как ярчайшее выражение ресенти мента, как человек, который относится к другим, особенно талантливым писателям, исключительно недоброжела¬тельно. Ницше, надо признать, тоже отравлен ядом подо¬зрения. Возможно, «тираны духа» и должны жить, как пау¬ки в банке,— ведь жизнь, где один живет за счет другого, пожирающая жизнь, должна быть злобной.
Итак, почему мы должны верить, что разум, рацио-нальная критика, опирающаяся на проверку моральных суждений, помогут нам разобраться и выбрать среди раз-личных моральных проектов «единственно верный». В сфере ценностных суждений приходится ориентировать¬ся както иначе, чем в научном познании. Не то чтобы ра¬зум вообще не нужен в делах морали и религии. Шестов, который именно так развивал идеи Ницше, тоже впал в своеобразный религиозный фундаментализм древнеев-рейского ортодоксального вида. Его следует вытравлять в себе евреям; точно так же российским интеллигентам сле-дует бороться с проявлениями мессианизма. Каждый имеет право верить в собственную избранность, но не должен запрещать делать это другим. Ницше не был анти-семитом; он считал себя вправе критиковать амбиции как немцев, так и евреев. Сегодня у «больших братьев» в от-ношении ранее унижаемых народов сложился некий ком-плекс вины, и от этого стал процветать новый и опасный фундаментализм, на который «большой брат», когда его перестанут мучить угрызения совести, снова отреагирует грубо и резко. Чтобы этого не случилось, и следует при-нять во внимание тезис об игре знания, власти, морали и веры: если у каждого своя мораль и никто не может дока-зать превосходства одной морали над другой, то как и где, если не на форуме переговоров, возможно взаимное при¬знание людей, придерживающихся различных ценностей. Самое трудное — это выбор адекватных способов реали¬зации амбиций.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: