Лёвит: между Ницше и Хайдеггером

Время: 25-02-2013, 18:41 Просмотров: 1560 Автор: antonin
    
Лёвит: между Ницше и Хайдеггером
В 1930 г. в письме к М. Хайдеггеру К. Лёвит писал о про¬блематичности применения к философии понятий учитель и ученик — отношения между ними слишком напоминают отношение отца и сына. Во Фрейбурге Лёвит интенсивно посещал семинары Хайдеггера, имевшие вначале большой успех — учитель казался слушателям судьбоносной фигу¬рой. Лёвит считал Хайдеггера больше чем учителем и в своей диссертации о Ницше высказывал в основном его идеи. Од¬нако пиетет к Хайдеггеру не помещал возникновению поле¬мики с ним. Полемика постепенно сделала отношения уче¬ника и учителя амбивалентными и к 1933 г. свела их на нет.
Диссертация Лёвита называлась «Анализ самоинтерпре тации Ницше и интерпретации Ницше». Он защитил ее в 1923 г., а спустя три года название диссертации даже ему са¬мому казалось не вполне ясным. Как бы то ни было, Ниц¬ше был второй фигурой, определившей мировоззрение Лё вита. В благодарственном письме Хайдеггеру Лёвит выра¬жает несогласие с пониманием свободы как бытия к смерти и говорит, что это вызвано его южным происхожде¬нием и тем, что материнским молоком для его души стала философия Ницше. Диссертацию Лёвита можно считать первой попыткой герменевтического прочтения. Лёвит считал, что Ницше раскрыл феномены жизни в их кон¬кретном значении. Опрашивание экзистенции и герменев¬тический мотив интерпретации неразрывны в философии
Ницше. В работе «Ницшева философия вечного возвраще¬ния» (1935) Лёвит ставит новую проблему, но при этом попрежнему пользуется критериями, сложившимися еще во Фрейбурге, и опирается на «герменевтику фактично¬сти». Большая часть работы посвящена выявлению кон¬фликта в мышлении Ницше, который, по мнению Лёвита, выражался в соединении нигилизма с выявлением смысла феномена жизни. Этот конфликт кристаллизовался в уче¬нии о вечном возвращении. Лёвит пытался объяснить его неадекватностью цели и понятийных средств. Естествен-нонаучные ссылки и математические выкладки не аутен-тичны мысли Ницше. Лёвит доказывает это на основе кри-тики понятия интерпретации. Ницше определял логиче-ское мышление как некое событие в себе, совершенно чу-ждое подлинно духовной жизни. Посредством интерпрета¬ции он стремился преодолеть разрыв между бытием и зна¬чением. Ницше понимал, что интерпретация — это истол¬кование мира, а не описание «вещи в себе». Отделив смысл от бытия, он не смог их снова соединить. Если предметом интерпретации является сама жизнь как «вещь в себе», то ее продуктом является смысл, по отношению к которому чистый опыт о предмете оказывается фикцией.
Критикуя «гносеологизм» Ницше, Лёвит опирается на Хайдеггера, который определил значение не как предикат мышления, а как ядро опыта мира. Затем Лёвит постепен-но подходит к главному предмету своего интереса: кто та¬кой я сам? Он пишет, что автор «Заратустры» не мыслит себя как неизменного и абсолютного картезианского субъ¬екта, а постоянно дает пояснения о том, кто он, в какой си¬туации пишет, т. е. постоянно фиксирует то, что молодой Хайдеггер называл фактической жизнью. Таким образом, Лёвит интересуется не столько общими рассуждениями Ницше о сущности жизни, сколько его конкретными по¬пытками понять самого себя. Он отмечает, что в сочинени¬ях 1886—1887 гг. Ницше часто дает отчет о самом себе и на¬зывает это «конкретной логикой» временности собствен¬ного опыта жизни, выражением судьбы, которая не связа¬на с одним мышлением, а вбирает в себя всю совокупность человеческих факторов. Когда тенденции и мотивы факти¬ческой жизни достигли зрелости, когда цели жизни стали более определенными и близкими, Ницше предпринял са¬мую радикальную самокритику, нашедшую отражение не только в «Антихристе», где самопознание остается реак¬тивным, но и в фигуре юного трагического философа Дио¬ниса — бога вечного возвращения. Лёвит предпринял ана¬лиз категорий, в которых реконструируется ницшевская са моинтерпретация. Прежде всего это понятие Selbsterfahrung, которое Лёвит отличает от понятия саморефлексии, опи¬рающейся на мыслящее Я, и от так называемой Paren thesenReflexion, свойственной героям Достоевского. В ре¬флексивной модели действует теоретическое, т. е. эгоисти¬ческое, Я. В подлинном опыте самости, в отличие от лю¬бых форм рефлексии, реализуется конкретность целостно¬го феномена. В нем жизнь и переживается, и интерпрети-руется, причем не на основе внешних критериев, а как не-что жизненное. В переживании, как призывал В. Дильтей, жизнь постигается самою жизнью. Лёвит отмечал непло дотворность поисков идеальных условий интерпретации, которая опирается на смыслы, существующие «в себе». Критерием осмысленной интерпретации жизни, по суще-ству, является сама жизнь. Но она действует не как теоре-тический критерий истины, а как своеобразно действую-щая мотивация, требующая герменевтического анализа повседневности. Эта мотивация доступна опыту, который воспринимает своеобразие своего предмета; но она не яв-ляется психическим фактом, подлежащим теоретическому описанию и анализу. Опыт самости принципиально вре¬менной, он представляет собой процесс переживаний во времени. Объективистские категории, которыми пользо¬вался Ницше, не постигают «грамматики обыденной жиз¬ни». Поэтому главная проблема у него не решалась, а все время повторялась в форме разных антитез. Это и отражает теория вечного возвращения.
В отличие от Лу Саломе, Г. Зиммеля, Т. Лессинга Лёвит не считал причиной раскола мышления Ницше несоедини¬мость учений о вечном возвращении и о сверхчеловеке. Дело в том, что бессмысленно пытаться оценивать учение о вечном возвращении с точки зрения научных фактов. Пре¬одоление раскола в понимании мышления Ницше Лёвит связывал с необходимостью связи теоретического содержа¬ния с «живым» значением, с инкарнацией его в фактиче¬скую жизнь. Таким образом, основа теоретической проти¬воречивости — противоречивость жизни. Главный кон¬фликт Лёвит видел в поисках смысла и перспективистского, интерпретативистского характера получаемых ответов. Притязание так интерпретировать бытие, чтобы оно стало уже принципиально не интерпретируемым, было, по Ниц-ше, причиной нигилизма. Если нет фактов, а есть только интерпретации, то мы не постигаем фактов «в себе», а зани¬маемся истолкованием. Это утверждение Ницше является вполне герменевтическим. Оно указывает на примат значи¬мости, хотя сам Ницше редуцировал проблему интерпрета¬ции к историчности мнений — нет никаких «вещей в себе». Лёвит перефразировал Ницше: нет ничего «в себе», но не потому, что ничего нет. Негация смысла привела к учению о вечном возвращении, которое является манифестацией со¬временной теодицеи. Суть его состоит в интерпретации проблемы интерпретации. Нигилизм и учение о вечном воз¬вращении тесно связаны между собою. Оба являются след¬ствиями антагонистической объективно теоретической по¬становки вопроса о смысле. По мнению Лёвита, Ницше не ценил того, что познавал, а то, что ценил, не считал позна¬нием. Из банкротства мышления Ницше Лёвит вывел неко¬торые принципы истолкования «жизненных категорий».
Первым шагом на этом пути стала диссертационная ра-бота «Индивидуум в роли сочеловека», в которой даются некоторые указания для понимания лекций Хайдеггера. Эта работа проясняет прежде всего некоторые важные мо-менты феноменологической традиции, которые, будучи религиозно инспирированными, породили так называе-мую «философию встречи». В 20е годы Лёвит еще вряд ли читал работы М. Бубера и Ф. Розенцвейга. Таким образом, поиски «сочеловека» не являются монополией философии встречи, но имплицитно присутствуют у многих авторов того времени. Лёвитовская диссертация — это прежде все¬го критика Хайдеггера. Зная мотивы, которые руководили Лёвитом, ее можно интерпретировать даже более ради¬кально, чем позволяет текст. Лёвит критикует не только Хайдеггерово определение отношения к другому (Mitsein в терминологии «Бытия времени»), но и саму онтологию Хайдеггера. Эта критика отражена и в письме Лёвита к Хайдеггеру (1927), где свою позицию в отношении учителя Лёвит сравнивает с критической позицией молодого Хай¬деггера в отношении феноменологии Э. Гуссерля. В дис¬сертации Лёвита эта личная критика получила более теоре¬тическое выражение. Прежде всего Лёвит возражал против хайдеггеровской стратегии обоснования и ее антиантропо логической направленности. Он заявлял, что Хайдеггер пожертвовал «герменевтикой фактичности» в пользу онто¬логического анализа Dasein. Этот переход вызвал утрату существенных моментов феноменологии — «Бытие и вре-мя» Хайдеггера стало возвратом к поискам онтологических априори. За формальной онтической нейтральностью Лё вит усмотрел определенные фактические предпосылки. Притязание Хайдеггера на универсальные экзистенциаль¬ные структуры Dasein компрометировалось скрытым про¬изволом в выборе принципов.
Другое возражение касается «экзистенции» как ее опре-делил Хайдеггер. Это понятие не охватывает онтологиче-ски две конституирующие человека сферы — экзистенцию и жизнь, дух и природу. Столь же ограниченным оказалось, по мнению Лёвита, и определение «подлинности» Dasein как Jemeinigkeit. Понимание личности как Я означает воз¬вращение к философии сознания, которая связывает до¬ступ к миру с изучением предметов. В ответ на это сам Лё вит предпринял попытку интерпретации человека не как единичного существа, а как соучастника, включенного в отношения с другими людьми. Многосторонние отноше¬ния людей легли в основу его концепции сочеловека, кото¬рую он понимал как «разидеализацию» хайдеггеровской позиции. И речь идет не только о теоретической позиции Хайдеггера. Это станет ясным в 30е годы из статей Лёвита по феноменологии и теологии58. Если раньше Лёвит вы-сказывал прямую критику в письмах к Хайдеггеру, то те-перь он вступил в прямую полемику с учителем и сформу¬лировал собственную программу «антропологической фи¬лософии», которую разработал в годы доцентства в Мар¬бурге (19281933).
Постепенно Лёвит сблизился с позицией М. Шелера и Г. Плесснера и выдвинул против Хайдеггера следующие ар¬гументы.
Вопервых, он заявлял, что считает невозможным сохра-нение философии в форме онтологии и примыкает к сто-ронникам антропологического проекта. При этом речь идет не о возврате к онтическому обоснованию, а о связи теоретических моделей и конструкций с человеческой жизнью. Если некоторые страницы «Сочеловека» Лёвита и напоминают иллюстрации к хайдеггеровским схемам, то в целом Лёвит не следует слепо хайдеггеровскому проекту. Можно провести параллель между его критикой онтологии и критикой молодого Маркса в адрес «Философии права» Гегеля. Лёвит писал о необходимости перевернуть филосо¬фию Хайдеггера с головы на ноги и настаивал на важности как онтической, так онтологической сторон в человече¬ском существовании. Он ссылался на Ницше, который стремился к проверке философии человеческой жизнью.
Вовторых, Лёвит подчеркивал, что с точки зрения фи-лософской антропологии экзистенциалы интерпретируе-мы как формализация определенных идеалов существова-ния. Хайдеггеровская аналитика Dasein закрывает возмож-ность ее применения, хотя несомненно, что она является определенным истолкованием человеческой жизни. В свя-зи с этим поднимается главный вопрос антропологической философии: может ли она быть нейтральной интерпрета¬цией человеческой жизни?
Наконец, втретьих, Лёвит указывал на первый и по-следний критический вопрос об истинности и очевидно-сти экзистенциального идеала, соразмерного человече-ской жизни, истолкованию ее. По Лёвиту, он является про¬дуктом естественной интерпретации: жизнь — это не тео¬рия, а практика. Нейтральная позиция — это скептицизм. На исследование автора и его страстей, согласно Лёвиту, должно быть наложено феноменологическое и филологи¬ческое «эпохе», которое является проявлением жизненной мудрости, не сводящейся к признанию бытия к смерти, а проявляющейся в возможности жить, что и должна обес-печивать философская экзистенция.
Лёвит акцентирует скептический смысл эпохе и этим отличается от Гуссерля. Он не сводит его к методической редукции человека к трансцендентальному субъекту, а жизни к абсолютно очевидному фундаменту знания. «Эпохе» для него — своеобразный экзорцизм самого мыс-лителя. Э. Финк писал Э. Гуссерлю, что Лёвит понимает «эпохе» как форму человеческого поведения, как позицию, возможно, чреватую агностицизмом. Действительно, фи¬лологический скептицизм, который культивировал Ниц¬ше, был для Лёвита непревзойденным образцом. Способ¬ность дойти до фактов через ложные интерпретации — это величайшее искусство, которым Лёвит стремился овладеть. Простота этого искусства показывает, что антропологиче¬ская философия, в конце концов в противоположность Ницше, нацелена не на «смысл в себе» человеческой жиз¬ни, а на нейтральное измерение посюстороннего бытия, в котором и проясняется естественное значение человече¬ской жизни. Ницше видит его только в дионисийском «да» вечному возвращению всех вещей. Для Лёвита же это такая философская программа, которая далека как от Ницше, так и от Хайдеггера, хотя он и хранил при этом верность Хай¬деггеру. В 1927 г. в письмах к нему Лёвит сообщает, что не может больше участвовать в его семинарах, а также желает ему такого партнера, который мог бы возражать. Лёвит со¬общает учителю о приверженности антропологии, к кото¬рой пришел от онтологии и герменевтики фактичности.
Своей книгой Лёвит хотел ответить на вопрос о кризисе Европы, причины которого так поразному понимали Хай-деггер и Гуссерль. Ход его рассуждений определяется той же мыслью, что присутствует (или стоит за скобками) у других авторов,— кризис Европы вызван неким внутренним рас¬падом людей, их «дегуманизацией», которая не пришла от¬куда то извне, а явилась следствием внутренних установок европейской культуры. Религия, вера в человека, разум, го¬сударство, труд — все эти ценности обесценились в резуль¬тате беспрепятственного распространения «нигилизма». «Лекарство» от него, которое прописал Ницше,— преодо¬леть нигилизм тем, что пройти этот путь до конца и тем са¬мым изжить его,— было, как показала последующая исто¬рия Европы, чрезвычайно опасным и неэффективным.
Нынешнее поколение уже не помнит об ужасах войны и снова видит выход из тупиков бесконечного переговорного процесса в опоре на решительные действия. В связи с угро¬зой восточного фундаментализма в Европе и Америке уси¬лилось внимание к силам, поддерживающим жизнеспо¬собность государства. Вновь обострились споры между ли¬бералами и республиканцами, в ходе которых проявился интерес к солидарности и другим государственным добро¬детелям граждан, способным любить и защищать отечест¬во. Ницше, как известно, временами грезил о «сильной руке» и написал яркие страницы о справедливости свобод¬ной игры сил. Он противопоставил демократическому процессу соревновательность — агональный дух, застав-ляющий людей ставить на карту собственную жизнь ради победы. Ослабление «боевого духа» у членов демократиче¬ского общества, в котором необходимые решительные действия вязнут в бесконечном переговорном процессе, заставляет прислушаться к мнению Ницше о том, что на¬стоящую силу государства составляют не рынок и демокра¬тия, а люди, чувствующие ответственность за его судьбу. Но такие игры с Ницше чрезвычайно опасны. На это, кро¬ме Лёвита, указывал и Т. Манн, который в статье «Герма¬ния и немцы» упрекал не только политиков, но и интел¬лектуалов за увлечение ницшеанством. Немецкий писа¬тель разоблачал непоследовательность их рецептов спасе¬ния Европы, отмечая, что они скрыто тяготеют к тому, что сами считают причиной разрушения Европы. Действи¬тельно, послевоенные десятилетия показали, что государ¬ства традиционного типа, где солидарность поддержива¬лась исключительно административными средствами, рас-падались и деградировали, в то время как либеральные — интенсивно развивались. Очевидно, что избежать в рассу-ждениях крена в сторону нацизма, расизма и мужского шо¬винизма можно только преодолев натуралистическую ин¬терпретацию высказываний Ницше о воле к власти. Имен¬но в этом состоит важное значение работ Лёвита.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: