Метафизика

Время: 25-02-2013, 18:38 Просмотров: 988 Автор: antonin
    
Метафизика.
Несовпадение позиций Ницше и Хайдег-гера определяется прежде всего различным пониманием философии. Хайдеггер воспринимал проект Ницше как «антропологический» и уничтожал его указанием на то, что постановка человека в центр сущего, подобно утвержде¬нию о «смерти Бога», завершится тезисом о смерти челове¬ка. Между тем совершенно непоследовательно приписы¬вать Ницше, критиковавшему ценности морализма и гума¬низма, попытку основать метафизику на «слишком чело¬веческом». Скорее, хайдеггеровское Dasein (существова¬ние, здесьбытие) напоминает о человеческом основании философии. Вопрос в том, как понимается «человеческое».
Хайдеггер известен как критик гуманистического про-екта в философии. Он считал, что бытие и жизнь не огра-ничиваются общепринятой моралью, однако в своей ин-терпретации существенно обеднил ницшевское понима-ние жизни, утверждая, что для философа она состоит в том, чтобы мыслить и писать книги. Считая жизнь философским экспериментом, Хайдеггер квалифицировал Ницше как за¬вершителя европейской метафизики в ее последней стадии воли к власти. Между тем Ницше трансформировал мета¬физику гораздо радикальнее, чем Хайдеггер. Он уничижи¬тельно оценивал эпистемологический идеал метафизики познать предмет «сам по себе», как тождественный самому себе, как субстанцию: «подслеповатые, кротовьи глаза» первых организмов сначала видели одно и то же, затем, ко¬гда ощущения дифференцировались, стали различаться разные субстанции, наделенные одним атрибутом, выра-жающим единственное отношение такого организма к предмету. Ницше писал: «Нас, органических существ, пер¬воначально интересует в каждой вещи только ее отноше¬ние к нам в смысле удовольствия и страдания»33. При этом сначала мы далеки от представлений о причинности и ве¬рим в свободу воли, ибо всякое внутреннее ощущение и изменение в мире кажется бессвязным и случайным. Как же возникает такое первоначальное заблуждение, как вера в безусловные субстанции?
Как, например, человек приходит к вопросу о сущности числа, неразрешимость которого так мучила философов. Ницше выводит генеалогию понятия числа из «заблужде-ний» низших организмов, воспринимавших вещи исклю-чительно в аспекте полезности для себя, «съедобности» и не видевших их уникальности. Не следует думать, что пер¬воначально измышлялись сущности, которых нет на самом деле. Это наши представления о пространстве и времени ложны, примитивные же люди, не отягощенные метафи¬зической заботой познать вещи «как они есть сами по себе», изобрели счет не для метафизического, а для своего, человеческого, мира.
Метафизика не сводится к гуманизизации или морали зизации, она «инспирирует», «пневматизирует» мир. Алле горизация, символизация, инкарнация — все это сохрани-лось в метафизике, в ее конструкциях высшей истины и смысла. Не является ли Франкенштейн продуктом мета-физики? Не будучи инспирированным, он остался бы про-сто роботом. Метафизический мир — одухотворенный универсум смыслов, значений. Ницше отмечает: «Мы ви-дим все вещи сквозь человеческую голову и не можем отре¬зать этой головы; а между тем все же сохраняет силу во¬прос: что осталось бы от мира, если отрезать голову?»34 Ницше понимает, что это невозможно. Науке нужно по¬стичь мир, как он существует вне «головы», но отрезать ее — значит перекрыть доступ к миру. Метафизика преодо¬левает это затруднение конструкцией «чистого разума»: якобы есть такие «большие» или «ясные» головы, которые представляют собой идеальное зеркало для природы. Ниц¬ше возражает на это: человеческая голова — это, скорее, сборище страстей, предрассудков и подозрительных жела¬ний. Страсть, заблуждение, самообман — вот что движет познающими субъектами. Итак, мир науки и метафизи¬ки — это человеческий мир. То, о чем мечтает метафизика, напоминает апофатическое определение Бога — это нечто наделенное исключительно отрицательными качествами.
Как можно расценить «такую генеалогию». Она отлича-ется от хайдеггеровской «деструкции метафизики» тем, что не претендует на исправление: да, метафизика опирается на примитивные желания, но исток всего возвышенного — низкое. Трудно удержаться от иронического замечания по поводу гадамеровского заключения о том, что взгляды Хайдеггера формировались под воздействием Ницше. Действительно, Хайдеггер шел за Ницше до «последней черты», но не дальше, так как испугался «воли к власти», возможно идентифицируя ее с теми, под властью кого жил. Он не понимал «вольной воли», о которой поется в песнях, не понимал власти, которая волит саму себя, не признавал бытие как своенравную игру сил и, действительно, стре-мился нейтрализовать ее онтологическим «диспозитивом». «Организмы» Ницше, в отличие от Dasein Хайдеггера, не знают ни голоса совести, ни заботы, ни ответственности, они даже не боятся смерти, но они привязаны к миру на¬слаждением и страданием. Они возвышенно свободны и одновременно примитивно и низко зависимы от жизни.
Прорывом в интеллектуальной эволюции человечества можно считать преодоление примитивной веры в «наивных ангелочков». Достигнув ее, люди способны освободиться не только от религии, но и от метафизики. Но генеалогиче¬ский подход Ницше не уничтожает религию и метафизику, а переориентирует их на сохранение и расцвет жизни. Бла¬годаря генеалогическим изысканиям становится понят¬ным, что христианская мораль и метафизика никак не со¬прикасаются с миром самим по себе. Вопрос о критерии оценки метафизических и моральных представлений Ниц¬ше предлагает решить средствами философской «физиоло-гии» и «психологии» организмов и понятий. При разобла-чении трансцендентальной философии Ницше предлагает весьма странный подход. Мы привыкли к трактовке ее как «языковой болезни» или «обоснованию настоящего», нако¬нец как «воли к власти». Ницше связывает интерес к транс¬цендентальной философии с состоянием наших внутрен¬них органов. Он использует для описания нашего к ней от¬ношения термины «притягивает — отталкивает». Сначала, «на заре туманной юности», нам нравится метафизика. Нас тянет к ней. Но почему именно в юности, а не в старости, как обычно полагают, она нас притягивает? Ницше объяс¬няет это обостренной чувствительностью молодых: есть вещи, которые неприятны, но их легче переносить, если мы узнаем о них нечто значительное. То же самое имеет место в случае недовольства собой, которое уменьшается, если мы мыслим себя как игрушку в руках судьбы. Ницше итожит: «Чувствовать себя самого менее ответственным и вместе с тем находить вещи более интересными — есть для него двойное благодеяние, которым он обязан метафизике»35. Этот вывод отдает психоанализом. Метафизика трактуется в понятиях вытеснения и переноса. Однако вот в чем во¬прос: как описать и объяснить первоначальное чувство дис¬комфорта, которое заставляет нас сублимировать метафи¬зику? Может быть, следует допустить, как это предполагали все великие мыслители, некую изначальную потребность в трансцендировании. Человек — существо безмерное, пере¬хлестывающее через самого себя. Он никогда не удовлетво¬рен собой. В этом достоинство и недостаток человека. Не-удовлетворенность собою делает его героем и толкает на подвиг. Все великие деяния человечества необъяснимы чисто утилитарными мотивами и напоминают строительст¬во пирамид. Трансцендирование, таким образом, проявля¬ется не только в актах мысли, но и в иных формах. Таким экстатическим опытом для Ницше сначала была музыка — в юности происхождение философии виделось ему в синте¬зе слова и мелодии. Хайдеггер же пришел к этому убежде¬нию в старости. Возможно, в этот период он дал бы иную интерпретацию Ницше, чем в 40е годы.
Преодоление метафизики Ницше мыслит иначе, чем Р. Карнап или Хайдеггер. Последний в конце жизни, прав¬да, устал с нею бороться и советовал «предоставить ее са¬мой себе». Ницше предлагает более конструктивный под¬ход: необходимо сделать «обратное движение» — понять историческую, а также психологическую правомерность метафизических заблуждений. Метафизика — это полез-ное заблуждение, преодоление которого приведет к пло-хим последствиям. Если мы откажемся от метафизической перспективы, то какими глазами будем смотреть на мир? Если предположить, что в отношении метафизических проблем люди постепенно станут скептиками, то что тогда станет с человеческим обществом? Первое негативное по¬следствие нигилизма в отношении метафизики состоит в переоценке индивидуальной жизни — человек не захочет сажать деревья, плодов которых ему не удастся вкусить. Метафизика вырывает человека из кокона переживаний внутреннего тела и распахивает перед ним широкий гори-зонт героических деяний. Имея перспективу приобщения к вечному, человек уже не трясется за собственную жизнь, а мужественно жертвует собою ради истины. Поэтому на скепсис в отношении научных открытий люди должны от¬реагировать созданием более убедительной метафизики.
Хайдеггер видел в метафизике воли к власти ее заверше¬ние. Он резко возражал на предложение М. Шелера пре¬вратить антропологический проект в лидирующую форму современного философствования. Суть протеста Хайдегге¬ра сводилась к тому, что человеческое — это не только спа¬сение от отчуждения, но и его источник. Мир слишком очеловечен, но очеловечен какимто бесчеловечным спо¬собом. Покорив природу, построив для себя искусствен¬ную среду обитания, люди в условиях комфорта и безопас¬ности не просто утратили смысл существования, но стали деградировать. Ницше заявил, что вслед за смертью Бога должен быть преодолен и человек. Вопрос о том, кто мы, остается без ответа. Он отсутствует не по лености филосо¬фов, а оттого, что человек по своей природе несубстанциа¬лен, не имеет сущности и не может получить определения. Может быть, как советовал Хайдеггер, вместо этого необ¬ходимо спрашивать, где мы, т. е. спрашивать о времени и месте человека в бытии.
Если можно дать определение человеку, то его необходи¬мо соотнести с чемто высшим, а он не признает никого и ничего выше себя. Автономный и независимый субъект сам диктует миру законы, не обращая внимания на свою конеч¬ность. Так он утратил бытие во времени. По Хайдеггеру, че¬ловек находит определение только в смерти: заменимый во всем, он сам выполняет только работу умирания. Но и до этого радикального определения своей конечности человек должен прислушиваться к бытию в заботе и тревоге, в голосе совести и ответственности. Преодолением «человеческого, слишком человеческого» у Хайдеггера становится Dasein, или «бытиепонимание». Феноменология уступает место «герменевтике фактичности». Речь идет не столько о челове¬ческом понимании, т. е. принятии во внимание того, что схоласты называли «аргументом от человека», указываю¬щим на его природные недостатки и слабости, сколько о по¬нимании себя на основе раскрытия времени и места в бытии.
Философскую герменевтику можно рассматривать как сущностную науку о человеке, открытом другому. Понима¬ние свершается в языке, в разговоре. Чудо устной речи со¬стоит в том, что она цивилизует, очеловечивает человека, приобщая его к порядку бытия. Слова действуют не как уг¬розы или приказания, а исключительно своим значением. Язык — это, строго говоря, не человеческая, а бытийствен ная способность. Бытие посылает нам знаки. Прислуши¬ваясь к ним, мы вырываемся из круга собственных пере¬живаний и становимся открытыми другому. К сожалению, стремление к покорению природы и господству над людь-ми извратило язык общения. Он уже не является медиумом бытия. Сегодня все коммуницируют, но никто никого не слушает. Циркулируя в коммуникативных сетях современ¬ности, люди получают информацию и передают ее дальше. Знаки перестали соотноситься с чемто потусторонним и отсылают к другим знакам, а не к «реальности», «идеям» или «смыслам». Это и определило наступление эры ниги¬лизма, превозмогать которую учили Ницше и Хайдеггер.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: