Коммуникация

Время: 25-02-2013, 18:36 Просмотров: 1013 Автор: antonin
    
Коммуникация.
Уделом Ницше оказалось одиночество. Хотя у него были преданные друзья и заботливые родствен¬ники, он постоянно жаловался на непонимание. Философ не был индивидуалистом, а жаждал общения и мечтал о дру¬жеской коммуне. Характеризуя себя как «самого уединив¬шегося среди уединившихся», Ницше тем не менее не чуж¬дался болтовни и охотно общался с торговками на базаре. В «Заратустре» он писал: «Как приятно, что есть слова и звуки: не есть ли слова и звуки радуга и призрачные мосты, переки¬нутые через все, что разъединено навеки? Говорить — это прекрасное безумие»13. Причина невозможности комму¬никации, по Ясперсу, состоит в том, что истина невыразима и все попытки ее высказать — это всего лишь истолкования. Поскольку истина это непрерывное становление, а всякое сообщение должно быть определенным, постольку возника¬ет задача создания такого языка, который был бы адекватен становлению. Но возможно ли радикально изменить язык, как об этом мечтали некоторые философы и поэты? Ницше не претендовал на создание идеального языка. Наоборот, он опровергал самого себя и проверял на прочность свои пози¬тивные принципы, включая волю к власти и вечное возвра¬щение. Ужас бесконечного становления в том, что меняется не только бытие, но и его понимание. Мы обречены на бес¬конечные интерпретации.
Ницше страдал изза непонимания публикой своих со-чинений. Последние вообще не находили спроса, и он вы-нужден был издавать их за свой счет. Конечно, можно со-гласиться с Ясперсом и другими авторами, что Ницше пы¬тался сказать о чемто невыразимом и в связи с этим ис-пользовал технику «косвенного сообщения». Однако прав¬да более прозаична, хотя от этого и не менее трагична: Ницше понимали, но не принимали. Можно сказать и так, что его не принимали, потому что не понимали. Но и в этом случае речь идет не столько о непонятной сложности сообщений, сколько об их непринятии. Ницше писал: «Один всегда неправ: но с двоих начинается истина»14. Этим он раскрыл причину неприятия своих мыслей. По¬скольку истина рождается в противоречии и споре, Ницше взял на себя неблагодарный труд отстаивать позицию, от¬рицаемую большинством людей. Подобно критикуемому им Сократу, он испытывал на прочность основные ценно¬сти европейской культуры. Такова весьма трагичная пози¬ция Ницше в публичном дискурсе. Как человек он не был оратором и публицистом, а хранил детскую мечту о воз-можности близкого, сокровенного общения. В письме П. Гасту Ницше писал, что человек, пребывающий со свои-ми мыслями наедине, слывет чудаком, с двоих же начина-ется «мудрость», уверенность, храбрость, духовное здоро¬вье. Понимая бесконечность интерпретативного процесса, Ницше уже не мог с апломбом отстаивать свои убеждения. Догматизм, по сути дела, отрицает коммуникацию. С этой трудностью снова попытался справиться Г. Г. Гадамер, ко¬торый согласовывал открытый диалог с авторитетом тра¬диции, без признания которого также невозможно ни о чем договориться. Наоборот, Ницше, настаивающий на праве сильных утверждать свою волю к власти, в соревно¬вании интерпретаций считал неприемлемой догматиче¬скую убежденность. Как же всетаки обстоит дело по части согласования воли к власти и свободы интерпретаций?
Думается, что воля к истине — это нечто иное, чем воля к власти. Более того, последняя понимается как свободная игра сил, предполагающая исходное равенство тех, кто вступает в борьбу. Воля к власти отличается от банального принуждения тем, что реализуется как честное соревнова¬ние, исход которого определяется исключительно способ¬ностями участников, без привлечения какихлибо внеш¬них, тем более мифических или мистических, сил.
Ницше не принимал языка фанатизма и поэтому ис-пользовал косвенное сообщение. В частности, «Человече-ское» написано таким образом, что в нем вместо автора слово дается тому или иному персонажу. Так открывается «философский театр» Ницше, благодаря стилистике кото-рого он получает возможность говорить от имени своих персонажей. Ясперс считает, что Ницше продумывал, но не осуществил идею говорить, скрываясь под псевдонима-ми. В отличие о Лу Саломе Ясперс полагает, что Ницше, который писал сестре: «Не верь, что мой сын Заратустра высказывает мои мнения»,— в конце концов брал слово сам. Попытку говорить под псевдонимами последователь-но осуществлял С. Кьеркегор. Для Ницше это было, ско-рее, случайным приемом. Действительно, Ницше и Кьер-кегор принадлежат к разным психологическим типам. Их «детские травмы» различны. Возможно, оба они относятся к типу «подпольных людей». Однако у одного можно найти следы комплекса величия как продукт аристократических амбиций, воспитанных бабкой со стороны отца, у другого, наоборот, следы христианского смирения. Если Кьеркегор прятался под псевдонимами, то Ницше любил надевать на себя маски. Но можно ли утверждать, что вся его онтоло¬гия становления, релятивистская эпистемология, теория переоценки ценностей — это не что иное, как легитимация видимости, маски, которая и есть феномен. Не следует преувеличивать скрытность Ницше. Вряд ли правомерно допустить, что он, как шпион, вел двойную жизнь (одну в СильсМария, другую в Ницце) и скрывал свои мысли под маской Диониса.
Маска не обязательно обманывает, она не только скры-вает, но и сообщает истину, которая не показывается в «го¬лом виде». Ницше писал: «Всякий глубокий ум нуждается в маске,— более того, вокруг всякого глубокого ума посте¬пенно вырастает маска, благодаря всегда фальшивому, именно плоскому толкованию каждого его слова, каждого шага, каждого подаваемого им признака жизни»15. Здесь говорится о маске, которую накладывают на нас другие. Своими ложными интерпретациями они нейтрализуют высказанную нами истину. Но есть маски, которые мы на¬деваем, чтобы легче пережить страдания. Это прежде всего маска насмешливой веселости, благодаря которой мы пре-одолеваем ужас бытия.
Столь же скептично следует относиться и к гипотезе ак¬терства. Сам Ницше терпимо и даже с надеждой (это следу¬ет из его объяснения названия книги «Веселая наука») рас¬ценивал положительный смысл буффонады, дурачества и даже глупости (например, в вопросе о женщинах и акте¬рах). Он писал: «Нам следует время от времени отдыхать от самих себя. смеясь над собою или плача над собою: мы должны открыть того героя и вместе того дурня, который притаился в нашей страсти к познанию.»16 Речь идет не просто о ценной способности человека валять дурака и из¬бегать жестокой серьезности, а об онтологической амбива¬лентности Бога и сатира. Двойником и конкурентом Зара¬тустры, который хочет преодолеть человека, оказывается у Ницше скоморох, который перепрыгивает через него. Осо¬бенно часто Ницше прикладывал эпитет шута к Сократу.
Он писал, например: «Сократ был шутом, возбудившим серьезное отношение к себе»17.
В поздних сочинениях Ницше становится циничен. На-сколько тесно при этом соединены правда и поза, сказать трудно. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов усталость и гнев, однако определение себя как «скомороха новой вечно¬сти», характеристика своих книг как «высшего проявления цинизма» свидетельствуют об окончательном мнении Ниц¬ше, что серьезность в постановке и решении «первых и по¬следних вопросов» не только не эффективна, но и опасна. Даже если бы ктото действительно знал, а не просто думал, что знает, ответы на эти вопросы, он бы не правил миром как абсолютный диктатор. Обобщая неоднозначное отно¬шение Ницше к маске, шутовству, можно сказать, что он, с одной стороны, не позволял себе увлечься и обмануться ими, а с другой стороны, искал в них защиту от отчаяния. Ему было присуще «уважение кмаске»18. Под маской оказы¬вается не только сам Ницше, но и его произведения. Фило¬соф — это отшельник, точнее, человек, попавший в лаби¬ринт, из которого нет выхода. Философ не имеет никаких окончательных истин, за каждым его основанием открыва¬ется пропасть. Ницше замечал: «Всякая философия есть философия авансцены.»19 Определяя наивысшую форму духовности Европы как «гениальную буффонаду», Ницше не только фиксировал ее несубстанциальность, но и поло¬жительно оценивал все то, что сегодня называют «виртуали¬зацией» культуры. Не только смерть Бога, а вслед за ней и человека, но и кризис высших ценностей, пропажу стиля он считал освобождением от единообразия и приветствовал плюрализм. Но не следует забывать и об опасности маски. В конце концов она прилипает к лицу. После туринской ката¬строфы Ницше отождествился с любимым персонажем, и даже его безумие имело литературный характер.
Философия Ницше создает настроения, а не открывает истину. Ясперс писал в заключительных страницах своей книги: «Ницше утверждает ложь, волю к власти, безбожие, естественность (каждый раз его формулы пригодны для того, чтобы обеспечить спокойную совесть фактической лжи в мире, грубой властной воле и фактам насилия, дви¬жению безбожия, примитивного опьянения). Но Ницше хочет обратного: лжи, которая была бы собственно исти¬ной, то есть чемто большим, чем общераспространенная мнимая истина; бытия, которое лишено ценности без вла¬сти, или власти, которая имеет ранг благодаря ценности своего одержания; безбожия, которое должно быть более правдивым, трезвым, творческим, моральным, чем вера в Бога; природы, которая в силу полноты своей экзистенции и строгости своей дисциплины точно так же является гос¬подином всякой природы, как и далека от неестественных стремлений, желаний, лживости»20.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: