Наука и религия

Время: 25-02-2013, 18:25 Просмотров: 938 Автор: antonin
    
Наука и религия.
Отношение Ницше к религии было и осталось неоднозначным. Хотя по мере своей интеллекту-альной эволюции Ницше высказывался о религии, и осо-бенно о христианской морали, все более резко, не следует видеть в нем безбожника, антихриста. Ницше положитель¬но отзывался о Христе и разоблачал современников, кото¬рые, как он считал, либо заблуждались, либо притворя¬лись, рассуждая о Боге. По убеждению Ницше, христиан¬ская вера в прошлом имела плодотворное значение, но се¬годня, когда для большинства людей Бог умер, она стала препятствием развития.
В «Человеческом» Ницше раскрывает религию как «опиум для народа»: не устраняя причин, она наркотизиру¬ет человеческие бедствия205. Начало наступления на рели¬гию вполне соответствует у него духу просвещенного ате¬изма. Ницше пишет: «Как хорошо было бы, если бы лож¬ные утверждения священнослужителей, будто существует Бог, который требует от нас добра, есть страж и свидетель каждого поступка, каждого мгновения, каждой мысли, ко¬торый нас любит и через все несчастья ведет нас к лучше¬му,— если бы эти утверждения можно было заменить исти¬нами, которые были бы столь же целебны, успокоительны и утешительны, как подобные заблуждения! Но таких ис¬тин не существует.»206 Проблема в том, что истины не уте-шают, а огорчают, однако человечество по мере прогресса, как ни странно, нуждается именно в утешении, ибо стано¬вится все более изнеженным, раздражительным и чувстви¬тельным к страданию. Но, итожит Ницше, лучше роман¬тизм и меланхолия, чем религия, так как с нею нельзя со¬гласиться, не запятнав свою интеллектуальную совесть.
Что это такое «интеллектуальная совесть»? В «Человече¬ском» ссылка на нее является довольно частой. А может быть, это «правдивость», о которой Ницше заговорил в «К генеалогии морали», или «воля к истине», о которой упоминается в «Веселой науке»? Несомненно одно: «ин¬теллектуальная совесть» основана на признании истины и правды. Религия же родилась из страха и нужды и втор¬глась в жизнь через заблуждения разума. Ницше подчерки¬вает: «.никогда еще никакая религия ни прямо, ни косвенно, ни догматически, ни аллегорически не содержала истины»207. Между наукой и религией не существовало ни дружбы, ни вражды, ибо они, по мнению Ницше, живут на разных пла¬нетах.
Религия процветала в те времена, когда люди не имели понятия о естественной причинности и природа представ-лялась наделенной произвольной волей. Отсюда следует магическое отношение к окружающей действительности. Действия людей, живущих в мире случайности, определя-ются магией, которая есть не что иное, как попытка подчи¬нить природу правилам и законам. Смысл религиозного культа Ницше видит в том, чтобы вынудить природу дейст¬вовать ради выгоды и пользы человека. Поскольку совре¬менный человек признает лишь причинность и необходи¬мость, постольку для него полностью закрыт доступ в сфе¬ру сакрального. Вместе с тем техническое покорение мира тоже вызвано желанием господства, и тогда наука и рели¬гия оказываются разными способами решения одной и той же задачи. Ницше пытался преодолеть контовский эволю¬ционизм и писал о том, что религиозный культ предпола¬гает симпатическое отношение к природе, договорные от¬ношения между людьми и богами. Христианство выроди¬лось в религию личного спасения, когда возвышение человека через служение высшему стало постепенно усту¬пать место учению о греховности. Ницше с уважением от¬носился к религии греков, которые считали своих героев богоравными. Греческие боги в отличие от иудейского трансцендентного Бога не унижали, а возвышали челове-ка. Преодоление религии Ницше видел на пути научного объяснения ее происхождения. Он писал: «.представле¬ние о Боге беспокоит и порабощает нас до тех пор, пока мы в него верим, но как оно возникло — это при современном состоянии сравнительноэтнологической науки не возбу-ждает уже сомнений; и с уяснением этого возникновения отпадает и указанная вера»208. Но уже здесь Ницше ощущал недостаточность объективного анализа. То, что Бога нет, не является больше секретом, однако религия остается, при¬чем не просто как социально необходимая форма созна¬ния, но и как внутренняя вера людей. Для ее преодоления Ницше предлагает проект «психологии религии», который постепенно углубляется до «физиологии аскетов». Человек стремится к высшим ценностям, однако инстинкты толка¬ют его к действиям, которые с точки зрения этих ценно¬стей считаются дурными. Отсюда возникает глубокое ду¬шевное расстройство, для лечения которого необходим врач. Ницше пытается открыть некоторые эффективные «психотерапевтические» приемы для преодоления душев-ного разлада. Вместо того чтобы придумывать некоторое светлое неэгоистичное существо и на его фоне восприни-мать себя как грешника, следует, полагает он, сравнивать свои действия с поступками других людей, и это будет дей¬ствовать успокаивающе. Конечно, угрызения совести при этом остаются, но они уже не будут относиться к божеству и угрожать «вечному спасению». Угрызения развеются окончательно, если будет усвоено учение о безусловной необходимости поступков и безответственности человека. Верующие знают счастливые мгновенья удовлетворения своими неэгоистическими поступками, но это не является проявлением благодати свыше. Это, пояснял Ницше, есть не что иное, как самопомилование и самоспасение.
Следуя Л. Фейербаху, Ницше писал, что Бог есть не-удачное создание человека, который по природе своей яв-ляется эгоистом и делает лишь то, что значимо для него. Более того, чтобы делать чтото для других, человек дол-жен много делать для себя. Самопожертвование предпола¬гает эгоистов, способных принять благодеяние: высшая нравственность, отмечал Ницше, требует для своего суще¬ствования безнравственности. После неудачи проекта Просвещения он не мог не чувствовать недостаточности такого рода «разоблачений». Христианство — это не про¬сто ложная доктрина, а ложная психология. Поэтому аргу¬ментация против религии в «Человеческом» включает в себя как научнообъективную, так и субъективнопсихо¬логическую критические стратегии. Например, феномен святости и аскетизма Ницше анализирует и как веру в чудо, и как форму властолюбия. Он утверждает: «.человек ис-пытывает истинное сладострастие, насилуя самого себя чрезмерными требованиями.»209 Стремясь вырваться из отупения и скуки повседневности, избавиться от подчине-ния чужой воле, сделать свою жизнь осмысленной и ду-ховной, человек встает на путь аскетизма и начинает дли-тельную борьбу с самим собой. Поскольку от воздержания разыгрывается прежде всего эротическая фантазия, то чув¬ственные вожделения становятся главным врагом аскета. Это давно известно, и тем не менее почитание аскетов продолжается.
С одной стороны, современный культурный человек чрезвычайно утомлен и страдает от скуки, с другой сторо¬ны, он страшится смерти. Верующий обращает свой взор на ужас конечности индивидуального бытия и находит в нем особое сладострастие. Ницше пишет: «.это было по¬следним удовольствием, которое нашла древность, после того как она стала нечувствительной даже к зрелищу борь¬бы людей и зверей»210. Религия, делает вывод Ницше,— это смесь сладострастия и жестокости.
Злопамятность и нечистая совесть являются продуктами религии, которая обособилась от общества и стала рабо¬тать на саму церковь, точнее, на ее функционеров. В изо¬бражении Ницше Христос — это не мизантроп, а послан¬ник радостной вести. Исказителем христианства стал апо¬стол Павел. Ницше пишет: «Следом за „благой вестью“ — весть наисквернейшая, Павлова. Павел воплощал в себе тип, противоположный „радостному вестнику“,— он ге¬ний ненависти.»211 Именно апостол Павел «изобрел» смысл вины, истолковав смерть Христа как смерть за грехи людей. Христианство победило не потому, что нашло мно¬жество сторонников, а благодаря воле к власти людей, ко¬торые культивировали чувство греховности и использова¬ли его в своих интересах.
Является совесть продуктом интернализации внешнего принуждения или чемто принципиально другим? Как можно использовать для целей власти нарциссическую потребность в саморефлексии и даже в самонаказании? Христианство определяет страдание как вину. Хотя это чувство должно тормозить желания, тем не менее оно нуж¬дается в них. Фрейд понимает это как либидинальную привязанность к запрету, цель которого — воспрепятство-вать либидинальному удовлетворению: вытеснение под-держивается либидо, которое должно быть вытеснено. То, что либидо становится инструментом собственного подав¬ления, у Фрейда описывается как либидинальная актив¬ность принуждения. Моральный запрет порождается той телесной спонтанностью, которую он стремится обуздать. У Ницше речь не идет о переносе или переводе внешнего принуждения во внутреннее. Наоборот, полагает он, соци¬альные институты обусловлены внутренними мотивами. Не душа — изнанка общества, а общество — изнанка души. Таким образом, вряд ли дело обстоит так, что психи¬ческое конструируется исключительно социальной реаль¬ностью. Желания, действительно, есть продукт культуры и экономики. Например, общество потребления культиви¬рует желания именно тех товаров, которые оно произво¬дит. Но нельзя забывать, что желание и воля по форме и содержанию формируются на досоциальном уровне, точ¬нее, на уровне таких тесных межличностных связей, кото¬рые характеризуют отношения матери и ребенка, взаимо-действие людей в рамках родственной коммуны. Способ-ность желания ниоткуда не выводима, она присуща чело-веку от рождения и, конечно, не только подавляется, но и используется культурой. Инстинкты дополняются жела-ниями. Человеческое существо испытывает любовь или ненависть. Фрейд раскрыл механизм первичных душев-ных реакций ребенка, но явно преувеличил роль совре-менных форм жизни (это особенно чувствуется в абсолю-тизации эдипова комплекса). Между тем стоит акцентиро-вать как раз следы архаического содержания психики, что¬бы проследить, как оно влияет на социальное поведение человека. После Фрейда остается дилемма: считается, что, с одной стороны, психические переживания формируются еще на докультурном уровне, с другой стороны, они пере¬носятся в общество и используются для стимуляции соци¬альной активности.
Фрейдовский подход с его ориентацией на регрессию, позволяющий выявлять в культурных феноменах следы ар¬хаичных желаний, является продолжением попыток разо¬блачения сознания, начатых Марксом и Ницше. Класси¬ческим теориям культурного творчества, ориентирован¬ным на раскрытие роли высших ценностей, Маркс и Ниц¬ше противопоставили «социологический» и «генеалогиче¬ский» методы редукции сознания к фундаментальным практикам труда и власти. Вместе с тем редукция не ис¬ключает проекции. Сила, овладевающая справедливостью в форме дискурса оправдания, трансформируется из чис¬того насилия, в право, которое, хотя и остается правом сильного, затормаживает и ограничивает проявление ин¬стинкта агрессии. То же самое можно сказать и относи¬тельно морали. Ницше разоблачал ее как способ выжива¬ния слабых и завистливых людей, Фрейд видел в ней огра-ничитель исходных инстинктов эроса и танатоса и считал ее источником навязчивый невроз. Воля к власти угрожает существованию, для ее обуздания необходимо культивиро¬вание чувства виновности, но последнее делает индивида несчастным и неудовлетворенным. Так противоречие ос¬новных инстинктов переходит на высших фазах развития в другие конфликты, которые, в частности, и задают дина¬мику культуры.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: