«К генеалогии морали»: власть и справедливость

Время: 25-02-2013, 18:20 Просмотров: 783 Автор: antonin
    
«К генеалогии морали»: власть и справедливость
«К генеалогии морали» (1887) Ницше написал в Сильс Мария151 как дополнение к работе «По ту сторону добра и зла» (1886), которая в свою очередь была дополнением к «Так говорил Заратустра». Хотя «К генеалогии морали» Ницше определяет как прояснение и завершение прежних решений вопроса морали, тем не менее в «Сумерках идо-лов» (1888) он снова предпринимает попытку истолкова-ния этого вопроса. Но наиболее резкую форму его критика христианской морали получает в «Антихристе» (1888). На¬конец, в «Ессе Номо» (1888) Ницше в последний раз пере¬осмысляет эту проблематику и предлагает еще одну интер¬претацию.
Период создания «К генеалогии морали» отмечен у Ницше «черными сомнениями» и непереносимыми стра-даниями. Он пытался описать их в письмах к друзьям152. К тому же Ницше испытывал разочарование от всего преж-де написанного и искал новые пути. Он читал Достоевско-го и Ренана, а также Спинозу, Канта, Лейбница и Фейерба-ха. Прочитав «Историю цивилизации в Англии» Бокля, он увидел в нем своего антагониста.
В «К генеалогии морали» Ницше находит исток христи¬анской морали в чувстве ресентимента. Понимание спра¬ведливости как мести, указывает Ницше, присуще анархи¬стам и антисемитам и представляет собой попытку опе¬реться на реактивные моменты. Пассивная справедливость произрастает из чувства зависти, недоброжелательности, подозрительности, мести. Она гораздо хуже активной справедливости, опирающейся на иные аффекты: власт¬ность, корыстолюбие и т. п. Ницше пишет: «Активный, на¬ступательный, переступательный человек все еще на сто шагов ближе к справедливости, нежели реактивный; ему то и не нужно вовсе ложно и предвзято оценивать свой объект на манер того, как это делает, как это должен делать реактивный человек»153. Агрессивный человек облает «бо¬лее свободным взглядом, более спокойной совестью». Если реактивный человек изобрел «нечистую совесть», то актив¬ный человек — право. Именно оно выступает формой борьбы против реактивных чувств. Ницше пишет: «Всюду, где практикуется справедливость. взору предстает силь¬ная власть, изыскивающая в отношении подчиненных ей более слабых лиц (групп или одиночек, все равно) средст-ва, дабы положить конец охватившему их бессмысленному бешенству ressentiment.»154 Борьба с местью, не знающей пределов, порождает закон. Разделение дозволенного и не¬дозволенного, по мнению Ницше, направлено прежде все¬го против обиженных и оскорбленных, жаждущих мести. Цивилизационное значение сильной власти состоит в за¬прете реактивной мести за нанесение вреда. Она делает че¬ловека надзирателем и исполнителем права. Право отно-сительно. Говорить о праве или бесправии самих по себе совершенно бессмысленно, так как насилие, оскорбление сами по себе не относятся к области права.
Государство берет на себя функцию исполнения спра-ведливости, и суть законов состоит именно в том, чтобы исключить спонтанное и реактивное чувство, неизбежно возникающее у потерпевшей стороны, включенной во вза-имную игру сил. Во всякой борьбе есть проигравший, ко-торый копит чувство мести и зависти, чтобы в решающий момент выступить на арену истории и, возможно, захва-тить ее. Но станет ли она от этого лучше? Тут надо заду-маться над «Историей Флоренции» Макиавелли. Когда обиженные объединяются и сообща выступают против сильных, то они побеждают. Однако порядок, который они основывают, быстро разрушается, если он создан только для того, чтобы восстановить справедливость. Революция никогда этого, собственно говоря, и не делает. Следова¬тельно, вопрос о власти и революции должен быть перене¬сен в какуюто иную плоскость, нежели разговоры о спра¬ведливости. Если побеждает активный человек — это хоро¬шо, а если реактивный человек — это плохо. Вот в чем со¬стоит философия истории Ницше. Он писал: «Мы иммора¬листы! — этот мир, который близок нам, в котором нам суж¬дено бояться и любить, этот почти невидимый, неслыши¬мый мир утонченного повелевания, утонченного повино¬вения, мир, где царствует „почти“ во всех отношениях, крючковатый, коварный, колючий, нежный,— да, он хо¬рошо защищен от грубых зрителей и фамильярного любо¬пытства! Мы оплетены крепкой сетью и кожухом обязан¬ностей и не можем выбраться оттуда — в этом именно и мы, даже мы, суть „люди долга“».155 Идет ли тут речь о тех, кто признает, но не соблюдает мораль. Или о свободных умах?
Попробуем вдуматься еще раз. Кажущееся очевидным и естественным чувство справедливости, зажигающее пра¬ведный гнев в душе обиженного, не может служить опорой общественной жизни. Оно мешает ей. Не случайно и в хри¬стианской религии справедливость достижима лишь в «царстве Божием», т. е. в загробном мире. Только там, где утрачены телесные оболочки, созданные для переживания гнева и вожделения, люди живут по правилам добра и люб¬ви, прощения и покаяния. У Руссо такое сообщество дру¬зей перенесено в некое естественное состояние, которое радикально противоположно цивилизационному.
Сама жизнь «ужасна» и «несправедлива» с моральной точки зрения и вместе с тем совершенно немыслима без страдания. Равенство в жизни невозможно. Коммунизм разрушил бы жизнь — таков вердикт Ницше против Дю-ринга. Человек не может относиться к другому как к равно¬му. Ницше оправдывает власть и защищает ее от морали¬стов. Смысл власти он выводит из биологической эволю¬ции, которая сопровождается ростом запретов, регулирую¬щих межвидовые отношения. Он придает ценность актив¬ному человеку и видит суть законов современного общест¬ва в том, чтобы избавиться от мести, которая неизбежно привела бы к войне всех против всех. Ницше — это еще один антиГоббс, так как насилие и войну он выводит не из естественного состояния, а именно из господства морали.
Ницше пишет: «Выдрессировать животное, смеющее обещать,— не есть ли это как раз та парадоксальная задача, которую поставила себе природа относительно челове¬ка?»156 Обычно человек определяется как животное не смеющее забывать, обязанное помнить. Как же получи-лось, что мощный и сильный доисторический человек взрастил свою противоположность — слабого человека, который должен помнить, чтобы выжить? Человек должен был развить каузальное мышление, научиться отделять случайное от необходимого, предвидеть будущее. Для дей¬ствия необходимо сознание, но всякое новое действие тре¬бует забвения старого опыта. Поэтому требовалось снова воспроизводить в себе доисторического человека, который не помнит. Таким образом, без забвения невозможно сча¬стье и надежда. Активное забвение, разгрузка памяти дают возможность повседневной деятельности. Только благода¬ря им возможна и политическая деятельность. Забываю¬щее животное, выдрессировавшее в себе умение обещать, становится политическим животным. Во всяком случае, именно обещание распахивает политическое пространст¬во. Задача дрессировки обещающего существа включает в себя ближайшую задачу сделать человека до известной сте¬пени необходимым, однообразным, равным среди равных, регулярным и, следовательно, исчислимым. Это было до¬стигнуто на основе культивирования нравственности. Она выступает, по Ницше, лишь средством, ибо конечной це¬лью является суверенный индивид, равный лишь самому себе, вновь преодолевающий нравственность нравов. Это вольноотпущенник, смеющий обещать, господин над сво-бодной волей, который сам назначает меру уважения и презрения к другим. Он ориентируется на свою совесть. Но всему этому предшествовала жестокая история дрессуры, причем телесной. И чем слабее была память, тем сильнее и жестче была дрессура. «Вжигать, дабы осталось в памя¬ти» — вот жуткая мнемотехника истории. «Сколько крови и ужаса заложено в основе всех „хороших вещей“.»157 — констатирует Ницше.
Итак, обещание возникает в межиндивидуальных отно-шениях как продукт длительного исторического развития. Смеет обещать тот, кто может, т. е. сильный, властвующий над собой и обстоятельствами. Обещающий ценит себя и свои действия, он сам задает этим смысл своей жизни. Ос¬мысленность бытия означает ответственное существова¬ние, господство над собой и обстоятельствами. Право изна¬чально выступает как право свободного и сильного. Перво¬начально общество консолидируется как сообщество рав¬ных, точнее тех, кто признает свободных, способных рис¬ковать своею жизнью в игре сил равными себе и исключает рабов как слабых и трусливых. Такие равные индивиды ха¬рактеризуются высокой степенью ответственности. Осо¬бенно большие надежды Ницше связывает с развитием обещающего свободного человека.
Любимая Ницше пара противоположных понятий — ак-тивные и реактивные силы. Он всегда отмечал позитивное значение реактивных сил. Реакция — ограничение дейст-вия противодействием с целью сохранения порядка. По-этому активный тип включает в себя не только разруши-тельные, но и охранительные действия. Злопамятство — это не просто реакция, но задержанное действие. По Фрейду, сознание получает новые впечатления, бессозна-тельное накапливает следы. Ницше также считал созна¬ние реактивной системой. Для нормальной жизнедея-тельности, утверждал он, необходима способность забве-ния. В противном случае место свежих впечатлений зани-мают следы. Тогда реакция одерживает верх над действием. У Ницше, как и у Фрейда, есть два вида памяти. Кроме зло¬памятства существует активная память — способность обе¬щать, которая вырабатывается наказанием. Злопамятный человек воспринимает даже хороший объект как нечто ос¬корбительное. Так он компенсирует свою неспособность избавиться от следов раздражения и действовать. Эту язви¬тельную память Ницше называл «духом мести». Конечно, лучше всего реагировать на несправедливость сразу на мес¬те и не держать обиду. Но правила сдержанного поведения требуют приличий. Придворное общество культивирует не только способность сдерживать аффекты, но и злопамят¬ство. Таким образом, злопамятство и дух мести — это при¬знаки не варварства, а цивилизации. Так называемая «кровная месть» является активным действием.
Дух не превращает месть в неосуществленное намере-ние, а находит выход в форме ресентимента. Злопамят-ность — это удел слабых и рабов. Если господин наделен способностью забвения, то антропологический тип раба определяется особого рода злой памятливостью, которая удерживает следы наказания. Делёз выделяет следующие характеристики раба. 1. Неспособность восхищаться, ува-жать и любить и недоброжелательная способность все обесценивать изза ненависти и мстительности, которая вытекает из долгой памяти. «Ненавидеть все, что ощущает¬ся как достойное любви и восхищения, приуменьшать все вещи паясничанием или низкой интерпретацией, видеть во всем ловушки, в которые нельзя попасть»158. Жизнь, ко¬нечно, юдоль страданий, но раб, полагал Делёз,— это тот, кто слишком серьезно относится к своим несчастьям.
2. Пассивность: расслабленность, мечтательность, одурма ненность. «Злопамятный человек не умеет и не желает лю¬бить, но хочет быть любимым. Относительно всех поступ¬ков, на которые он неспособен, он утверждает, что наи¬меньшей, причитающейся ему компенсацией является возможность получить барыш как раз за свою неспособ ность»159. Таким образом, в пассивности имеет место соче¬тание бездействия с поисками выгоды. Ницше писал: «Мо¬раль рабов по существу своему есть мораль полезности»160. Он усмотрел ее корни в том, что «„ближний“ восхваляет самоотверженность, так как имеет от нее свою выгоду»161. Утилитаризм морали — это точка зрения пассивного третьего. Таким образом, тот, кого Ницше называет ра¬бом,— это не я и не ты, а Он, или Оно, т. е. сама мораль, принуждающая к смирению и покорности ради выгоды пассивного третьего. Мы встречаемся здесь, полагал Делёз, с грозной женской злопамятностью, которая не довольст¬вуется разоблачением, а требует признания вины («Ты ви¬новат, если никто меня не любит, ты виноват, если мне не удалась моя жизнь»162).

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: