Наука и альтернативные формы знания

Время: 25-02-2013, 18:20 Просмотров: 960 Автор: antonin
    
Наука и альтернативные формы знания.
Сегодня, когда наука оказалась в кризисе, вызванном скорее внешними, социальноэкономическими, чем внутренними, теорети¬ческими, трудностями, вновь поднялись дискуссии об аль¬тернативных формах знания. К ним прежде всего относит¬ся массив как ненаучного, так и вненаучного знания, ха¬рактеризующийся собственной предметной областью, тех¬никой, методами, способами организации и коммуника¬ции. Наибольший интерес сегодня вызывают эзотериче¬ские знания — астрология и теософия и даже магия и алхи¬мия. Растет интерес к восточным культурам и наблюдается увлечение йогой. Нельзя не отметить популярность нетра¬диционной медицины, которая по причине удорожания лечения становится все более распространенной даже в развитых странах. Классический идеал науки противосто¬ял всем этим архаическим знаниям как формам суеверия, однако сегодня к ним проявляется широкий интерес не только среди публики, но и в среди ученых. Тому немало причин. С точки зрения критики идеологии, интерес к ок-культным наукам — симптом болезни общества. Наука связана с демократией, а миф — с тоталитаризмом. Так можно охарактеризовать радикальную критику ненаучных форм знания. Вместе с тем, если обратиться к трудам со-временных ученых, можно заметить, что они в своих поис¬ках новой идеи науки обращаются как раз к нетрадицион¬ным формам знания и находят немало интересного в вос¬точной мудрости, где мир рассматривался как непрерыв¬ное становление, в античной заботе о себе, которая не сво¬дилась только к самопознанию, в семиотике мира средне¬вековых ученых, которые разрабатывали медицину на ос¬нове соответствия микро и макрокосма. С одной стороны, современные специалисты по астрологии и мантике, как правило, имеют высшее образование и, таким образом, подводят под них научную базу. С другой стороны, ученые, обращаясь к герметическим искусствам и учениям древних мудрецов, находят там стратегические ориентации со зна¬чительным эвристическим потенциалом.
В «Веселой науке» Ницше набрасывает проект новой науки, который более или менее последовательно вопло-тил М. Фуко. Ницше писал о неизученном континенте ис-тории чувственности, телесности, эволюции любви и не-нависти, алчности и злобы. Сравнительная история права, моральные воздействия продуктов питания, празднеств, история монашества, брака и дружбы, нравы ученых, тор-говцев, художников, ремесленников и другие стороны по-вседневности еще не стали предметом науки. В случае про¬ведения таких исследований стало бы невозможным пред¬полагать «цели существования» и наступила бы эпоха экс¬периментирования жизнью и культивирования «искусства существования». Ницше отмечал, что изменение вкуса важнее изменения мнений. Развитие идей, фиксируемое интеллектуальной историей, есть следствие незаметной перемены во вкусах, которые связаны с образом жизни, с тем, что «вкушают». Термин «физика» Ницше предлагал использовать для обозначения новой науки о происхожде¬нии вкуса.
История чувственности не получила должного развития изза того, что чувства, страсти, желания считались в хри-стианстве причиной зла. Люди — вечно недовольные и по¬этому страдающие существа. Но среди них есть, писал Ницше, слабые и сильные. Первые озабочены украшатель¬ством жизни и поженски мечтательны. В силу неискоре¬нимости своего недовольства действительностью они охот¬но дают обмануть себя тем, кто предлагает разного рода ду¬ховные наркотики. Вторые — сильные недовольные — ориентируются на преобразование и обеспечение жизни. Европа — это неизлечимый больной, в котором женская романтика и страдание сочетаются с преобразованием од¬ной формы недовольства в другую. В отличие от Китая, где недовольство давно искоренено, Европа черпает в нем сти¬мул развития; оно является источником необычайно обо¬стренной интеллектуальной чуткости, которая и составля¬ет европейскую гениальность.
Здесь Ницше еще не зациклился на «ресентименте» и видит в недовольстве важный фактор развития европей-ского духа. Понастоящему опасно не вечное желание луч-шего, а смирение с тем, что оно никогда не сможет осуще¬ствиться. Молодой Ницше был не чужд романтике «фау¬стовской души». С возрастом он осознал, что деятельным людям, которые не могут примириться с жизнью и пуска¬ются во все новые авантюры, приходится жалеть о том, чего прежде не ценили. Это делает их с возрастом консер¬вативными. В «К генеалогии морали» Ницше обратил вни¬мание на опасность морального недовольства, которое от¬личается от неудовлетворенности деятельных людей. Мо¬ралист, в силу несбыточности идеала, в принципе не мо¬жет быть удовлетворен. Хуже всего то, что человек оказы¬вается способным извлекать наслаждение из своего стра¬дания. Осознание этой извращенности, возможно, заста¬вило Ницше отказаться от принципа удовольствия, кото¬рого он придерживался в «Веселой науке». Именно в ней сформулированы мысли о радости жизни, которая опреде¬ляется как постоянная борьба нового и старого: «Жить — это значит: постоянно отбрасывать от себя то, что хочет умереть; жить — это значит: быть жестоким и беспощад¬ным ко всему, что становится слабым и старым в нас, и не только в нас»148. Развивающийся человек вынужден иско¬ренять старое. Ницше говорит о человеке как убийце, имея в виду свойственное великим людям отречение от тради¬ции, некоторое жестокосердие в отношении старого, от¬жившего. При этом он даже предупреждает об опасности такой непримиримой позиции, которая увлекает своей ро¬мантикой и приводит уже не к символической, а к реаль¬ной гибели слабых людей.
Ницше снова и снова возвращается к своей мысли о плодотворности так называемого зла. Понять этот интерес можно и без помощи психоанализа. Всякий свободный от псевдогуманистической идеологии человек понимает, что зло неизбежно и понастоящему важный вопрос состоит в том, как жить со злом в себе и в других, как признать, что жизнь — это не только счастье и полет к увлекательному неизведанному новому, но также страдания и смерть. Воз¬можно, мы несправедливы к тому, что приносит нам лично боль и страдание.
В «Веселой науке» Ницше отмечал, что недоверие к мо¬ралистическим утопиям делает человека более злым. Од¬нако кроме разочарования, которое несет точное знание, есть еще иные формы зла, идущие не от интеллекта, а от коварства и злобы, от отсутствия чистой совести. Таким образом, следует различать по меньшей мере две формы зла. Одна является следствием научного опровержения разного рода утешительства и примиренчества, к которому прибегают хорошие, но слабые люди. Другая вызвана раз¬витием, чаще всего как раз под сенью морали, чувства зло¬бы и мести. Повидимому, можно говорит о наказуемом и ненаказуемом зле. С одним следует примириться, а с дру-гим деятельно бороться.
Ницше считал, что военизированное общество нравст-венно выше и чище индустриального. Он писал: «Солдаты и командиры находятся все еще в гораздо лучших отноше¬ниях друг к другу, чем рабочие и работодатели»149. Капита¬листы достигают более эффективного порабощения по сравнению с тиранами и генералами. Но самым постыд¬ным в современном рабстве является то, что работодатели мало чем отличаются от рабочих. Различие их положения обусловлено не благородством происхождения и воспита¬ния, а случаем. Однако не юнгеровская тематика волнует
Ницше. Как эстет он, конечно, видит превосходство ста-рой аристократии над нуворишами, но при этом не может отрицать, что для понимания современности важнее изме-нение характера труда. Наши современники мало разбор-чивы в выборе работы — главным критерием считается ба¬рыш. Есть лишь редкие люди, которые не делают того, что не приносит им удовольствия. К ним Ницше относит не только великих художников, но и праздных людей, увле¬ченных путешествиями, собирательством и т. п. Эти люди умеют примириться со скукой — бичем современных нев¬ротических личностей, которые находятся в состоянии бегства от самих себя и ищут забвения в труде или развле¬чениях.
В качестве лекарства Ницше предлагает «вопроситель-ные знаки о ценности всякой жизни», возникающие в та-кие времена, когда в силу утонченности и облегченности существования, «комариные укусы души и тела считаются слишком кровавыми и злостными». Наши предки прохо¬дили жестокую выучку страдания: они охотно причиняли боль и наблюдали на других ужаснейшие ее реакции. Со¬временные люди боятся боли, сама мысль о ней является для них невыносимой. Поэтому сочувствие страданиям становится основой современной морали. Излишней чув¬ствительность и страх боли сопровождается обострением «интеллектуальной честности», которая видит злое влече-ние там, где слабое притупленное зрение видит добро. В связи с этим Ницше часто называют «философом подо-зрения», видя в ней проявление мизантропии. Вряд ли это справедливо. Действительно, генеалогический метод не-сколько односторонен. С его помощью проясняются слож¬ные игры сострадания, великодушия, добротолюбия как формы власти. Однако нельзя вполне понять современные формы поведения, в том числе и моральные нормы, на ос¬нове редукции к архаичным формам жизни. Из человече¬ского возникает нечеловеческое, так можно обернуть ге¬неалогию. Сводить современность к прошлому так же не¬допустимо, как и осовременивать его. Поэтому можно говорить о нехватке структурнофункционального подхода в методологии Ницше. Возможно, «позитивные» наука, религия, право и мораль расценивались им отрицательно, и это не стимулировало поисков баланса между крити-когенеалогическим и структурнофункциональным мето-дами. Вместе с тем нельзя отрицать и того факта, что «ге-неалогия» эффективна в открытии некоего изначального смысла, ядра того или иного современного понятия.
Необходимо крайне осторожно говорить о «смысле», «сущности» или «ценности» применительно к воззрениям Ницше. «Генеалогия» вовсе не проливает ослепительного света на «действительное» положение дел. Лучшим приме¬ром тому является двойственность оценок истины и заблу¬ждения. С одной стороны, Ницше говорил об иллюзиях, в которых пребывает человечество, и, подобно Спинозе, призывал к бесстрашному поиску истины. С другой сторо¬ны, он писал о великих заблуждениях прошлого, благодаря которым люди смогли выжить в более суровых условиях бытия. Ратуя за науку как мужественное следование объек¬тивной истине, какой бы она ни была с точки зрения мора¬ли, Ницше указывал и на позитивную роль искусства, ко¬торое затушевывает, приукрашивает, «эстетизирует» и этим «анестизирует» ужас бытия. Заключая в кавычки такие по¬нятия, как «сущность» и «видость», Ницше не отбрасывал их, а включал в процесс игры, в которой они обменивались ролями. «Видимость для меня,— писал он,— это само дей¬ствующее и живущее, которое заходит столь далеко в своем самоосмеянии, что дает мне почувствовать, что здесь все есть видимость и обманчивый свет и танец призраков и ни¬чего больше,— что между всеми этими сновидцами и я, „познающий“, танцую свой танец»150.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: