Радостная наука

Время: 25-02-2013, 18:19 Просмотров: 949 Автор: antonin
    
Радостная наука
Название «Веселая наука» (1882) вызывает ассоциацию с чемто смешным. Между тем Ницше не балагурил, а мыс¬лил предельно серьезно. Он предлагал идею новой науки, имеющей активный, утверждающий характер. Крити¬корефлексивный метод, подрывающий представления здравого смысла, был дополнен им конструированием по¬зитивного, жизнеутверждающего знания. Радостная наука раскрывает мир как сферу бытия человека, описывает его с точки зрения воли к власти. Суть предложения Ницше со¬стоит в том, чтобы сделать науку полезной для жизни. Но было бы ошибкой считать его прагматикоутилитарист¬ским. Ницше отвергает критерии как истинности, так и по¬лезности. Наука — это не бескорыстное искание истины, а воля к знанию и инструмент власти. Оценка исторических деяний человека с точки зрения пользы для жизни — таков первоначальный замысел Ницше. Однако как сделать по-знание формой жизни? События случаются в результате борьбы сил, которые представляют деятели. Но они не по¬знают, а ученые не действуют. Поэтому противоположность науки и жизни неизбежна. В «Веселой науке» Ницше уточ¬нил свой критерий: кто спрашивает о пользе, для кого по¬лезны или вредны рассматриваемые события? О пользе спрашивает ученыйнаблюдатель, который осуществляет подмену жизни абстракциями и стремится извлечь выгоду из той или иной интерпретации события.
Наука как форма жизни. Итак, научное познание — это деятельность и форма жизни. Конечно, это деятельность рефлексии, но не только. Тот, кто действует, живет и, стало быть, вкладывает в наблюдение событий человеческое со¬держание. Если наука представляет собой форму жизни (а именно на этом настаивали греческие мудрецы), то ее сле¬дует оценивать прежде всего с точки зрения пользы или вреда для самого ученого. Так называемая истина есть фор¬ма самоутверждения. Однако Ницше не отрицает, что нау¬ка — это всетаки познание объективных положений дел, хотя и в форме интерпретаций, которые могут иметь полез¬ные или вредные последствия для общества. Таким обра¬зом, наука должна оцениваться комплексно: как знание, инструмент общества и форма жизни ученого. По мнению Ж. Делёза, активная наука предстает в трех формах. «Как симптоматология, поскольку она интерпретирует феноме¬ны, трактуя их как симптомы, смысл коих нужно искать в продуцирующих их силах. Как типология, поскольку она интерпретирует сами силы с точки зрения их качества, ак¬тивного или реактивного. Как генеалогия, поскольку она оценивает происхождение сил с точки зрения их благород¬ства или низости»133. Ницше соединил все три фактора, оп ределяюшие науку, с точки зрения воли к власти. Таким об¬разом, ему удалось сформулировать интегральное требова¬ние: наука полезна для жизни, если она не унижает, а воз¬величивает человека.
«Веселая наука» — радостная, действительно, оптими-стическая книга. Ницше только что вышел из состояния духовного кризиса и охотно раздавал советы, как жить. Его простые рецепты могут показаться наивными искушенно¬му человеку. Вместе с тем в них есть главное: наука должна расцениваться не только с точки зрения истины, но и как род мифа, дающего энергетический импульс. Именно в этом состоит ее позитивное воспитательное значение для юных умов. Ницше советовал: «.вперед по пути мудрости, бодрым шагом и с бодрым доверием! Каков бы ты ни был, служи себе самому источником опыта! Отбрось неудоволь¬ствие своим существом, прости себе свое собственное Я: ибо во всяком случае ты имеешь в себе лестницу с тысячью ступенями, по которым ты можешь подыматься к позна-нию. Нужно пережить любовь к религии и искусству, как к матери и кормилице,— иначе нельзя стать мудрым. Но нужно уметь смотреть поверх них, перерасти их. Пройди еще раз по следам человечества его великий, пол-ный страдания путь через пустыню прошлого. Цель состоит в том, чтобы самому стать необходимой цепью звеньев культуры и от этой необходимости заключать к не¬обходимости в ходе всеобщей культуры»134. Книгу Ницше не следует читать как пособие по методологии науки. В ней делается попытка привить к сухому дереву познания живые черенки мифа и хвалебного дифирамба. Иными словами, уточняется и совершенствуется прежняя попыт¬ка дополнить рассудочный аполлонизм дионисийской ор¬гией.
Откуда берутся свободные умы? — спрашивал Ницше и отвечал: гении — это побочные продукты страшных муче¬ний и даже истязаний, которым подвергаются люди в про¬цессе социальной и культурной дрессуры. С одной сторо¬ны, люди вырастают в искусственной культурной среде. С другой стороны, избавляясь от нужды, они предаются сумасбродству. Поэтому для выживания рода людского не¬обходимо соблюдать равновесие комфорта и нужды, сво¬боды и контроля. Современное государство, создавая при¬емлемые и даже комфортабельные условия существования для большинства людей, устраняет почву, на которой вы¬растают гении. Чрезмерно усиливая дисциплинарные ин¬ституты, государство в конце концов уничтожает свобод¬ную личность и, таким образом, разрушает свою первона¬чальную цель. В частности, современная школа сложилась как род заведения, в котором молодежь подвергается ин¬теллектуальной дрессуре. Интенсивное развитие самокон¬троля создает у нее нервное напряжение, ведущее к невра¬стении. Чтобы избежать этого, следует уменьшить груз культуры и дать выход стихийным силам бытия, даже если они выражаются в форме эксцессов. В отличие от невроти¬ков и психотиков из современных психиатрических кли¬ник дураки и дуры, юродивые и кликуши в традиционном обществе никогда не подвергались коррекции психики. Их бесцельный, дурашливый образ жизни, в сущности, и был крайней степенью выражения человеческой свободы. Ко-нечно, общество предполагает нормализацию поведения. Однако в кризисные моменты его развития, когда проис-ходит ломка старого порядка, на первый план выдвигаются личности, которые по прежним меркам считались ненор¬мальными.
Существует три формы самосознания науки. Согласно одной, наука как нечто заменяющее метафизику и теоло-гию, раскрывая порядок бытия, способствует раскрытию божественной благости и мудрости создателя. Другая вер¬сия науки связана с верой в полезность истины, на основе которой можно примирить мораль и жизнь. Третье само¬понимание науки манифестирует познание как нечто бес¬корыстное и самодостаточное. Какое же из этих заблужде¬ний разделял Ницше? Большинство комментаторов на¬стаивает на существовании позитивистской стадии в его эволюции. Между тем Ницше весьма критично относился к фигуре не только священника, но и ученого. «„Веселая наука“,— писал он в предисловии ко второму изданию,— это означает сатурналии духа, который терпеливо противо¬стоял ужасно долгому гнету — терпеливо, строго, хладно-кровно, не сгибаясь, но и не питая иллюзий,— и который теперь сразу прохватывается надеждой, надеждой на здо-ровье, опьянением выздоровления»135. Выздоровление, о котором писал Ницше, заключалось в самопреодолении романтического одиночества, мизантропии, тирании гор-дости и наслаждения страданием. Осознание этих состоя-ний духа как следствия болезни тела привело его к выводу, что есть необходимая связь здоровья и философии. На во¬прос «кто философствует?» Ницше отвечал: «У одного фи¬лософствуют его недостатки, у другого — его богатства и силы»136. Для одного философия — утешение, компенса¬ция, для другого — роскошь и наслаждение. Пацифизм, гу¬манизм, финализм, стремление к потустороннему и выше¬стоящему инспирированы болезнью. Они являются ее симптомами, искусство чтения и интерпретации которых предполагают философствующего врача. Ницше писал: «Бессознательное облечение физиологических потребно-стей в мантию объективного, идеального, чисто духовного ужасает своими далеко идущими тенденциями,— и до¬вольно часто я спрашивал себя, не была ли до сих пор фи¬лософия, по большому счету, лишь толкованием тела и пре¬вратным пониманием тела»137. Речь идет не о привычных болезнях, проходящих по ведомству медицины. Ницше за¬думал описать широкомасштабную картину порожденных цивилизацией симптомов болезни народа, эпохи, расы, человечества. Историю философии он описал с точки зре¬ния ее влияния на деградацию телесности. «Во всяком фи-лософствовании,— отмечал Ницше,— дело шло доныне вовсе не об „истине“, а о чемто другом, скажем о здоро-вье, будущности, росте, силе, жизни.»138
Отсюда возник проект трансформации знания, двигате-лем которого является личное страдание, болезнь и выздо¬ровление философа. «Философ,— писал Ницше,— про¬шедший и все еще проходящий сквозь множество здоро¬вий, прошел сквозь столько же философий: он и не может поступать иначе, как всякий раз перелагая свое состояние в духовнейшую форму и даль,— это искусство трансфигу¬рации и есть собственно философия»139. Жизнь философа совпадает с его творчеством, ибо философствование есть не что иное, как «рождение мыслей из нашей боли». Ниц¬ше утверждал: «Только великое страдание, то долгое, мед¬ленное страдание, которое делает свое дело, никуда не то¬ропясь, в котором нас сжигают как бы на сырых дровах, вынуждает нас, философов, погрузиться в нашу послед¬нюю глубину и отбросить всякое доверие, все добродуш¬ное, заволакивающее, кроткое, среднее, во что мы, быть может, до этого вложили нашу человечность»140. В том, что жизнь ужасна и трагична, Ницше был убежден еще смоло¬ду. В «Рождении трагедии» ужас преодолевается музыкой. В «Человеческом» средством против нигилизма или «нир¬ваны» выступает объективное знание. В «Веселой науке» Ницше охарактеризовал «волю к истине» как дурной вкус. Познание как раскрытие, разоблачение, снятие покровов Ницше выводил из сексуальных практик и трактовал по¬знание природы по аналогии с отношением к женщине. Он писал: «Быть может, истина — женщина, имеющая ос¬нования не позволять подсматривать своих оснований?»141
Философский проект «Веселой науки», как свидетельст¬вует написанное позже Предисловие, претерпел серьезные изменения. С одной стороны, Ницше разоблачает пре¬краснодушную мысль и стремление к возвышенному как компенсацию за рост душевных страданий. Современная цивилизация дает комфорт, однако за удобства приходится платить нервными стрессами. С другой стороны, наука как проявление «интеллектуальной честности», как стремле¬ние выводить наружу все тайное и скрытое кажется теперь Ницше непотребной и бесстыдной. Он осознал «волю к истине» не как нечто выводящее за рамки субъективного, а как вполне человеческую форму «воли к власти». Она не несет освобождения, потому что сама является заблужде-нием, точнее, болезнью.
Что же остается после «смерти истины»? Ницше снова говорит об искусстве, о том, что философ должен быть ху¬дожником, т. е. человеком, владеющим искусством интер¬претации, выражения жизни в звуке, форме и слове. Он пишет: «.это другое искусство — насмешливое, легкое, ле¬тучее, божественно безнаказанное, божественно искусное искусство, которое, подобно светлому пламени, возносит¬ся в безоблачное небо!»142 Позднее Предисловие не вполне соответствует тексту «Веселой науки», в которой мы нахо¬дим весьма немного из предложенного проекта. В основ¬ном тексте выражена вера в науку как радикальное лекар¬ство против религии и гуманистической морали. Ницше еще не освободился от своей «критикоидеологической» стратегии разоблачения морали и религии как поддержи¬ваемых современным государством способов наркотиза¬ции людей. Радикализм Ницше смягчается художествен¬ной иронией и позволяет достичь определенного баланса между нигилизмом и позитивизмом. Не всем его высказы¬ваниям достает юмора, однако даже наиболее злобные сентенции он советует воспринимать как шутки, провока¬ции и насмешки над общепринятой моралью. Сведется это к постмодернистскому балагурству или окажется чемто более серьезным, помогающим людям сохраниться и выживать в современных условиях, будет зависеть от чи-тателя.
«Веселая наука» начинается с рассуждения о человече-ском роде и заботе о его сохранении. Она определена не пацифизмом и гуманизмом, а инстинктом человеческого стада. Ницше пишет: «Ненависть, злорадство, хищность, властолюбие и что бы еще ни называлось злым принадле-жат к удивительной экономии сохранения рода.»143 Ниц-ше доказывал, что жить дурно — неразумно, если понимать эти слова как нечто вредное для рода. В принципе это не¬возможно: то, что могло вредить роду, давно вымерло. Многое из того, что считается дурным, на самом деле необ¬ходимо для жизни. Сказанное можно понимать как про¬должение прежней стратегии «отбеливания» так называе¬мого зла, доказательством позитивного значения которого Ницше всегда был озабочен. Однако здесь появляется но¬вая тональность, соединяющая мудрость и смех. Ницше предлагает говорить не о трагедии, а о комедии существо¬вания. Это заставляет вновь вспомнить его «Рождение тра¬гедии». Там трагизм индивидуального бытия преодолева¬ется дионисийским экстазом, лучше всего выражающимся в музыке. Здесь же Ницше предлагает ироническое отно-шение к себе как индивиду, ищущему поддержки у транс-цендентного. Он пишет: «Отдайся лучшим твоим или худ¬шим влечениям и прежде всего погибни! — в обоих случаях ты, повидимому, окажешься в некотором смысле все еще покровителем и благодетелем человечества и сможешь на основании этого иметь своих хвалителей — и равным обра¬зом пересмешников!»144 Такую инстинктивную жизнь Ницше называл «мушиным и лягушачьим убожеством». Смеяться над самим собой — вот единственно достойное человеческое решение экзистенциальной проблемы. Что¬бы научиться правильно смеяться, необходимо соединить правдивость и гениальность: когда смех сольется с мудро¬стью, быть может, из всех наук останется лишь «веселая наука». Сегодня комедия еще не пришла к самосознанию и царит трагедия — время нравоучений и религий. Конечно, и «трагики» способствуют сохранению рода тем, что уте-шают и укрепляют веру в жизнь. Они надстраивают над по¬вседневностью «подлинное» бытие и учат о высшей цели существования, однако при этом остаются абсолютно серьезными и не допускают иронии. Ницше замечает: «Че¬ловек понемногу стал фантастическим животным, которое в большей степени, чем любое другое животное, тщится оправдать условие существования: человеку должно время от времени казаться, что он знает, почему он существует, его порода не в состоянии преуспевать без периодического до¬верия к жизни! без веры в разум, присущий жизни!»145 Такая вера предполагает абсолютную серьезность, впрочем, пре-рываемую смехом. Короткая трагедия сменяется долгой комедией существования. Констатировав наличие прили-вов и отливов смеха и серьезности, Ницше, так сказать, для баланса избрал в философии методологическую позицию «веселой мудрости». Многие считают Ницше родоначаль¬ником философии ужаса. Это несправедливая оценка. Его книги скорее предупреждают об опасности, чем пророче¬ствуют на тему Судного дня. Своими сочинениями Ницше хотел внушить чувство уверенности и для этого осущест¬вил инъекцию евангелической риторики в засыхающий дискурс науки.
Недостаточно иронизировать по поводу несовместимо-сти науки и религии. Их критика предполагает предельную серьезность. Ницше пишет: «.подавляющее большинство не считает постыдным верить в то или другое и жить сооб¬разно этой вере, не отдавая себе заведомо отчета в послед¬них и достовернейших доводах за и против, даже не утруж¬дая себя поиском таких доводов»146. Жить посреди неопре¬деленности многозначности существования и не трепетать от страсти, не получать удовольствия от вопрошания и не испытывать ненависти к вопрошаемому — значит принад-лежать к пошлым, низшим натурам. Наоборот, в наиболь-шей степени способствующие процветанию рода «тираны духа» непрерывно принуждали людей к ниспровержению привычного. Ницше отмечает: «Новое. при всех обстоя-тельствах есть злое, нечто покоряющее, силящееся ниспро¬вергнуть старые межевые знаки и старые формы благочес¬тия, и лишь старое остается добрым! Добрыми людьми во все времена оказываются те, кто поглубже зарывает ста¬рые мысли и удобряет ими плодоносную ниву,— земле¬дельцы духа. Но каждая земля в конце концов осваивается, и все снова и снова должен появляться лемех злого»147. Оз¬начают ли эти слова оправдание насилия, жестокости, экс¬плуатации? О каком, собственно, зле идет речь? Возмож¬но, Ницше и его интеллектуальные последователи, подоб¬но клеркам, проводящим жизнь в офисах, мечтали об опасных приключениях. Их гимны жестокости были вос¬приняты как оправдание насилия. Из этого не следует, что лучше вообще не затевать разговоров о необходимости зла. Несмотря на запреты моралистов, оно не только существу¬ет, но и процветает.
Стимулировать общество к переменам не значит выдви¬гать проект радикальных реформ. Все великое, утверждал Ницше, приходит на голубиных лапках. Он был одним из немногих, кто полагал, что история вершится не в небе, а на земле, но не героями и великими людьми, а рядовыми участниками истории, каждый из которых действует посвоему рационально и эгоистично. В процессе их взаи¬модействия складываются нормы и правила, которые по¬том получают религиозное и метафизическое или мораль¬ное и идеологическое обоснование. Пытаясь расширить зону свободы, Ницше обратил внимание на метафизиче¬скую надстройку, консервирующую те или иные нормы, сложившиеся в обществе как результат определенного рав¬новесия свободной игры сил. «Свободные умы» — своеоб¬разный остаток культа героев, который Ницше разделял в романтической фазе своего духовного развития, способны занять нейтральную позицию в философии и дистанциро-ваться от общепринятой морали. Но это вовсе не означает признания нигилизма. Критическое отношение к господ-ствующей идеологии, ниспровержение христианской мо-рали — это только половина дела. «Свободные умы», суще¬ствующие по ту сторону добра и зла,— это не небожители, а вполне благонамеренные обыватели, которые принимают сложившиеся в обществе правила поведения как продукты конвенции и делают все возможное для того, чтобы изме¬нить их во благо себе. Речь идет об отрицании не самой мо¬рали, а способов ее обоснования. Христианство увекове¬чило фантазии угнетенных о равенстве и навязало мораль, которая не сопоставима с реальными условиями существо¬вания. Мораль — лишь красивая ширма, которая скрывает, как писал старый Кант, «злобно недоверчивое отношение людей друг к другу». Ницше предложил отбросить иллю-зии и, взглянув правде в глаза, признать, что человек как стадное животное, с одной стороны, повинуется инстинк-ту сохранения рода, а с другой стороны, стремится к само¬утверждению.
В рамках такого подхода все остается на своих местах. Не отрицаются ни нормы поведения, ни их моральное обоснование; изменяется лишь способ их интерпретации. Религия, мораль, метафизика и даже наука оказываются не чем иным, как формами господства. Если в примитивном обществе господствовала грубая сила и физическое прину¬ждение, то в современном обществе власть обретают сим¬волы и знаки, игра которыми становится основной фор¬мой жизни людей. Таким образом, Ницше во многом пред¬восхитил тезис о семиотизации жизни, который развивает¬ся в постмодернистской философии. Как он относился к этому — непростой вопрос. Частые экскурсы Ницше в ис¬торию иерархического общества, утверждения о том, что нравы в прошлом были грубыми, но зато честными и спо¬собствующими процветанию сильных свободных индиви¬дуумов, создают впечатление поэтизации архаики. Однако Ницше не говорил о возврате к прежним формам жизни. Он развивал тезис о символической природе человека и ув¬лекся мыслью о том, что интерпретация и переинтерпрета ция знаков, оценка и переоценка ценностей, открытие но¬вых точек зрения и перспектив, расширяющих возможно¬сти существования, являются эффективыми способами че-ловеческого бытия в мире. В игре естественного и искусст¬венного приоритет у Ницше получает вторая тенденция, а первая конкретизируется как генеалогия сложившихся в современности идеологем. Отсюда вытекает, что микрофи¬зика повседневности включает в себя описание простых отношений людей и редукцию к ним сложных символиче¬ских игр, в которых задействованы символы религии и фи¬лософии. Генеалогический метод выступает не только как способ опровержения «изолганных» моральных и метафи-зических ценностей, но и как некое прочное основание, на котором строятся символические отношения. Последние должны развивать, а не угнетать волю к жизни — таков критерий оценки «символических форм» современной культуры, который предлагал Ницше.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: