Пятое Евангелие

Время: 25-02-2013, 18:18 Просмотров: 1149 Автор: antonin
    
Пятое Евангелие.
Словосочетание «Пятое Евангелие» принадлежит Ницше. В 1883 г. он писал своему издателю, что сделал решающий прорыв и создал то ли поэму, то ли пятое евангелие, то ли то, что вообще не имеет названия. Речь шла о «Заратустре». Действительно, это сочинение порывает со старой европейской евангелической традици-ей. Ницше выявил в тысячелетнем процессе переписыва-ния Послания ужасную тенденцию. Оно все улучшалось, становилось все более благим, но при этом в нем все резче проступал ужасный профиль ресентимента. Ницше отри¬цательно оценил попытки Ж.Ж. Руссо (а тем самым также попытки Т. Джефферсона и Л. Толстого) написать «хоро¬шее» Евангелие, тем не менее сам взялся переписать его. С одной стороны, Ницше не вышел в своем евангелии за рамки христианства. Это вообще невозможно для человека западной культуры. Нигилизм — закономерный, завер¬шающий этап поисков смысла. Евангелие — это не откры¬тие истины. Оно, строго говоря, не сообщение по содержа¬нию и не нарратив по форме. В нем говорится о том, кто принес весть, а не о том, что эта весть содержит в себе. Христианство — это сообщение о том, что все есть ничто, что смысл непостижим. С другой стороны, Ницше пишет евангелие, в котором предлагает перейти «по ту сторону добра и зла», а точнее оправдать так называемое зло, ибо добро наносит вред жизни. Он хочет показать, что именно зло способствует расцвету жизни.
Разрыв Ницше с европейской евангелической традици-ей станет понятен, если обратить внимание на несовмести¬мость риторики Просвещения с протестантизмом. Необ¬ходимо искать новую форму речи о совершенстве человека и прежде всего преодолеть джефферсоновский эклектизм. Дистанцирование от страдания, отказ от признания чуда делает невозможным признание Апокалипсиса секуляри¬зированной публикой. Многие евангелические высказы¬вания являются угрозами («А кто соблазнит одного из. ве¬рующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море».— Мк. 9, 42). Тут уже не помогут редакторские ножницы, ибо сохранившиеся остатки Евангелия препятствуют свобод¬ному исследованию. Точно так же демифологизация едва ли спасает костяк Священного Писания. Печаль, страх — вот источник возвышенных речей. Оптимизм Просвеще¬ния непримирим с Апокалипсисом Библии. Чтобы «доб¬рые послания» продолжались и принимались, необходим страх, питающий ранние послания. Тот, кто пытается со-здать и передать хорошее послание человечеству, неизбеж¬но приходит к необходимости субверсии Евангелия. Чело¬век, который обещает,— пытается сказать о том, чего еще нет, старым языком. Фактически проект Просвещения и манифест коммунистов и были компромиссом библейской стилистики с новыми ожиданиями, а может быть, компро¬миссом старых ожиданий с новой риторикой. Хотя не ясно, в чем, но речи просветителей напоминают речи еван¬гелистов. Не случайно для пропаганды своих просвещен¬ных идей Л. Толстой также использовал Евангелие.
Ницше не хотел пародировать Священное Писание. Его субверсия в форме «черных евангелий» — старая стратегия. Точно так же он не стремился дополнить лютеровские ди¬фирамбы законами Ману. Исповедь и цитация заново ком¬бинируются Ницше. Автор «Заратустры» искал новую ос¬нову евлогической силы речи, стремился избавиться от препятствия, названного ресентиментом. Поскольку ста¬рые «добрые послания» вели к деградации и порабощению человечества, Ницше хотел достичь эффекта исцеления и освобождения. Вершина этого — «Человеческое», где Ниц¬ше выступает как экзорцист. В «Веселой науке» он показы¬вает, что ресентимент стал опасным орудием. Все, заду¬манное Ницше с лучшими намерениями, питалось ресен тиментом и укрепляло его. Это катастрофический вывод — теологические и метафизические послания странным об¬разом усиливали мизологию. В целом, как классическая мудрость, так и теоретический дискурс Просвещения ока-зались плохими системами речи. Они служили средством клеветы на власть, человека и мир и подавляли способ-ность занять достойную позицию сильного и счастливого, гордого и уверенного существа. Старая стратегия борьбы с грехом гордыни в скрытом виде продолжалась и в эпоху гу¬манизма.
Хайдеггер, читая Ницше, наоборот, полагал, что чело-век — дитя гуманизма — слишком самодоволен. Но, ка-жется, постепенно он понял, что дело не в человеке, а в технике. Человек всегда комулибо или чемулибо служит. Он только медиум. Ницше тоже не отрицал назначения че¬ловека служить силам и целям более высоким, чем он сам. Расхождение его и Хайдеггера состояло в выборе этой выс¬шей силы — медиумом воли к власти или бытия оказывает¬ся человек?
Высокие культуры Азии и Европы, когда клали на весы вечности последнее слово своих посланий, оценивали бы-тие человека как бессмысленную череду страданий и обе-щали лучшую жизнь по ту сторону земного существования. Прежняя мораль — это универсализация мести. Сегодня кажется спасительным вернуться к языку Священного Пи¬сания, к гуманизму, рационализму. Но, вопервых, эти языки исключают друг друга. Вовторых, они уже содержат вирусы морального ресентимента и не могут быть лекарст¬вом от отчуждения. Каков же выход? Обычно меняли один язык на другой. Сначала право транслировать послания че¬ловечеству узурпировала церковь. Потом этим занялись от лица государства институты образования, использовавшие языки метафизики, науки и идеологии. Они противопоста¬вили потустороннему мир действительный. Собственно, в снятии противоположности между ними и состоял «про-грессивный» эффект таких речей. Однако осталось незаме¬ченным то обстоятельство, что эти послания содержат дух мести и славят скорее человеческое безумие, чем разум. Накануне Первой мировой войны везде процветал шови¬низм и милитаризм. Ницше предупреждал об опасности этого «духа мести», но его не только не услышали, а, наобо¬рот, использовали как национального мессию.
Кроме Сократа и Платона настоящим гением коммуни-кации в форме посланий был ап. Павел. Именно корректи-ровкой его стратегии и был озабочен Ницше. Кроме по-сыльного он стремился поменять отправителя сообщения. Назначение его маневра — извлечь из Послания вирус ре сентимента, интервенция которого в европейскую культу-ру была начата ап. Павлом. Ницше также хотел сохранить и перенаправить евангелический порыв. Это была грандиоз¬ная задача, требующая много времени и сил. Ницше писал, что хотя он не смог вполне осуществить ее, его имя оста¬нется в веках. Он называл свою книгу поразному: как «книгу поучений» (Erbauungsbuch), как «святую книгу», как книгу «преодолений», как «Завет», как «пятое еванге¬лие». Для самоназвания он использовал этикетку «сын За¬ратустры», а сам текст представлял как новую религию. Но причины всех этих именований лежат по ту строну пароди¬рования. Прежние «евангелия» были ложными, они строи¬лись как «благие послания», а оказались триумфом мизо логии. Все четыре евангелия есть не что иное, как корпус плохих посланий, написанных священниками, теолога¬ми — адвокатами Ничто, кастой слабых, но жаждущих вла¬сти людей, которые обрели власть над сильными и смелы¬ми личностями, обвинив их во всех грехах. Эту же страте¬гию продолжают современные журналисты и филосо-фыидеалисты, которые пропагандируют ресентимент и наслаждаются чувством страха, который они сами и куль-тивируют. Ницше поставил задачу опровержения этой ми зологической пропаганды и утверждения себя первоот-крывателем нового пути культуры. Он писал: «Я изобрета¬тель дифирамба. Пусть послушают, как говорит Заратустра с самим собою перед восходом солнца: таким изумрудным счастьем, такой божественной нежностью не обладал еще ни один язык до меня»132.
Евангелие Ницше порывает с тысячелетней традицией; в противоположность «хорошему посланию», он написал плохое. Свою задачу Ницше видел в том, чтобы устранить отравленное послание и заменить его новым, оказываю¬щим целительное воздействие на читателей. Если старое послание вело к отречению от жизни, то послание Ниц¬ше — утверждение жизни. Оно противостоит энтропии культуры. В современном понимании этого слова «инфор¬мативным» является такое сообщение, которое уменьшает неопределенность, хаос и обеспечивает порядок. Но по¬скольку далеко не все люди способны творить и управлять собою, то евангелие Ницше для меньшинства, для избран¬ных, более того, оно — «для никого». Это послание не име¬ет адресата, ибо сейчас еще нет никого, кто бы мог его вос¬принять. Меланхолия Ницше во многом была вызвана тем, что за годы после выхода «Заратустры» у него так и не поя-вилось ни одного ученика. Не противоречит ли это мне-нию, что Ницше осуществил «виталистский» поворот в мышлении эпохи тем, что ассимилировал вся языки, ут-верждающие жизнь, и создал принципиально новое славя-щее ее послание? «Действенноисторическое» значение «Заратустры» оказалось не таким, как ожидал Ницше. За-ратустра был объявлен пророком воли к власти. Не опро-вергает ли это тезис об отсутствии адресата послания Ниц¬ше? Причину этого расхождения следует искать во внут¬ренней экономии нового послания, которое требовало за право его распространения поистине невозможную плату. Тот, кто его распространяет, считается проповедником «плохого послания». Проблема в том, что если я, как фило¬соф, заблуждаюсь, например сейчас, когда пишу эти стро¬ки, то это можно признать. Совсем другое дело, когда гово¬рят: Вы — плохой человек, Вы пропагандируете зло. Это нельзя признать, как в случае критики ошибок.
Ницше стал изгоем. От своих учеников он требовал слишком радикальной абстиненции от иллюзий и стерео-типов, настолько радикальной, что обрекал их на одиноче¬ство. О. М. Ф. РозенштокХюсси назвал Ницше, Фрейда, Маркса и Гобино четырьмя «дизангелистами» XIX столе¬тия. «Пятое евангелие» Ницше продолжает стратегию раз¬рушения иллюзий, начатую им в «Веселой науке». Эта стратегия кажется безнадежной и тупиковой. Она строится на «разволшебствовании», стремление к которому само имеет суицидальный подтекст. Ницше хотел вернуть миф.
Он, конечно, понимал связь своей психологии и метафи-зики и видел в своем философствовании чудовищный по-знавательный эксперимент: собственные страдания он по-ставил на службу познанию. Чем больше Ницше платил страданиями за открытые истины, тем сильнее удалялся от людей, разрушая ложь, которой они жили. Со все большего расстояния он созерцал идолов Рода, Рынка и Пещеры. Как «гипербореец» Ницше обрел слишком высоко распо¬ложенное и холодное убежище. Оно напоминало ад. Это и объясняет тот факт, что у него не было учеников. То, что Ницше предлагал людям, отпугивало их. Его теория исти¬ны как «болезни к смерти» — атака на «алетейю», концеп¬ция которой имеет иммунное значение. Такое охранитель¬ное значение имеют мифы и предрассудки. Если их отбро¬сить, человек окажется в пустом и безжизненном про¬странстве беспомощным и беззащитным. Этот «экономи¬ческий», может быть «экологический», недостаток посла¬ния мы должны осознать и попытаться компенсировать его творческим мобилизующим людей на жизнь и борьбу содержанием. Ницше понимал это. Возможно, образ «сверхчеловека» был вызван потребностью исправления недостатков послания Диониса.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: