«Человеческое, слишком человеческое»

Время: 25-02-2013, 18:16 Просмотров: 1992 Автор: antonin
    
«Человеческое, слишком человеческое»
«Человеческое, слишком человеческое» (1878) представ¬ляет собой некоторую загадку, так как с него начинается «поворот» Ницше от романтического историзма в сторону «позитивизма». Ницше занимает угрюмую, порой вульгар¬номатериалистическую позицию. Он становится на пози¬ции нигилизма, если понимать это слово так, как оно упо¬треблялось в России во времена И. С. Тургенева. Если оце¬нивать нигилизм в контексте интеллектуального развития Ницше, то он выглядит вполне естественной реакцией на юношеский романтизм. Но вряд ли душевный кризис и бо¬лезнь Ницше исчерпывающим образом объясняют его скептицизм в отношении морали и религии, науки и ис¬кусства. Скорее, можно предположить, что несчастья и бо¬лезнь способствовали религиозному обращению. Человек в этих условиях ведет себя не всегда так, как это описано в героическом экзистенциализме, и редко отваживается на протест. Возможно, болезнь обострила внимание Ницше к телесным и душевным процессам. Поэтому он предпринял попытку перевода метафизических проблем морали на язык физиологии и психологии. В «Человеческом» весьма явно просматривается влияние сочинений Ларошфуко, Паскаля, Шопенгауэра и других мастеров «афоризмов жи¬тейской мудрости».
Текст преследует не критические, а терапевтические цели. Ницше пишет, что хотел бы успокоить и даже уте-шить читателя, который, как и он сам когдато, ужасно страдает от несоответствия идеалов и реальности. При этом орудием как его критики, так и его терапии выступает рациональное познание. Именно автономию истины и му¬жественное следование ей без какихлибо оговорок Ницше отстаивает от моральных и иных ограничений. Но это не тот «позитивизм» или «сциентизм», которыми пытаются квалифицировать «Человеческое» и «Веселую науку». Суть поворота не в «реализме» или «материализме», а в переори¬ентации на создание новых инструментов для изучения мелких и малозаметных явлений, составляющих ткань по-вседневной жизни. Что же такое «человеческое» и почему Ницше удваивает это слово, добавляя к нему «слишком че¬ловеческое»? Разве оно не означает позитивную ценность, насмехаться над которой — дурной тон, свидетельствую¬щий о радикальной испорченности автора? Скорее, нече¬ловеческое в человеке вызывает большой страх. Именно на его искоренение направлены воспитательные и образова¬тельные учреждения современной цивилизации. Критики называли сочинения Ницше «школой подозрения». Ниц¬ше же исправляя эту оценку, называл их «школа мужества и даже дерзости».
Почти все предисловия к новому изданию книг Ницше представляют собой переоценку ранних идей и, скорее всего, должны анализироваться как своеобразное допол-нение к «Ессе Номо» под рубрикой «выздоровление» или «самовосстановление». Описание кризиса сменяется опи-санием «инспирации» — взлета духа, наступавшего после приступов болезни. Возможно, Ницше усматривал в боли некий дополнительный источник творчества и не отказал-ся бы от нее. Во всяком случае, такие писатели, как Ф. М. Достоевский и Т. Манн, всерьез полагали, что их ма¬нера письма самым интимным образом связана с их забо-леванием. Понастоящему опасна болезнь не тела, а духа. Поэтому история самовосстановления Ницше — это исто-рия преодоления нигилизма, это возвращение от одиноче-ства к людям, спуск с неба на землю. Ницше пишет: «Серь¬езно говоря, самое основательное лечение всякого песси¬мизма (как известно, неизлечимого недуга старых идеали¬стов и лгунов) — это заболеть на манер таких свободных умов, долго оставаться больным и затем еще медленнее возвращаться к здоровью»92. Этот же рецепт выздоровле¬ния будет предложен Ницше и в «Заратустре».
Главное средство против болезни Ницше видит не в ле-карствах. Он пишет: «.что мне было всегда нужнее всего для моего лечения и самовосстановления, так это вера, что я не одинок в этом смысле, что мой взор не одинок,— вол¬шебное чаяние родства и равенства во взоре и вожделении, доверчивый покой дружбы, слепота вдвоем, без подозре¬ний и знаков вопроса, наслаждение внешностью, поверх¬ностью, близким и ближайшим — всем, что имеет цвет, кожу и видимость»93. Можно ли еще более трогательно и пронзительно описать коммунитарную идиллию? Еще одно описание выздоровления: «.свободный ум снова приближается к жизни, правда медленно, почти против воли, почти с недоверием. Вокруг него снова становится теплее, как бы желтее; чувство и сочувствие получают глу¬бину, теплые ветры всякого рода обвевают его. Он чувству¬ет себя так, как будто теперь у него впервые открылись гла¬за для близкого»94. Ницше понимает, что тоска по ближне¬му — всего лишь иллюзия. Но жизнь основана не на исти¬не, а на заблуждении. Книга для свободных умов — следст¬вие того, что земная дружба невозможна; поэтому прихо-дилось изобретать воображаемого товарища, общение с которым, как отмечает Ницше, помогало сохранить «хоро¬шее настроение среди плохого устроения». Если бы он жил в эпоху Интернета, то, может быть, как нынешние моло¬дые люди, тоже предпочитал бы виртуального собеседника реальному. Конструируя «свободные умы» как некий про¬образ будущих жителей Земли, он верил, что тем самым способствует их приходу.
В архиве сохранилось множество набросков, в которых Ницше пытался осмыслить свой «великий перелом». Ме-ланхолично описывает он ненасытную юность, желание всего «много и сразу», о пресыщенности же не упоминает, а сразу говорит о прозрении: «.я понял однажды, какие яства я вкушал и к чему соблазняли меня голод и жажда, буйствующие в моей душе. Это было летом 1876 г. Рассви¬репев от ярости, оттолкнул я тогда от себя все столы.»95 Ницше пишет об «изгнанничестве», о добровольном уходе от «профессорской братии». Дело не ограничивается «пе¬ременой мест». Он пишет об освобождении в смысле от¬резвления, охлаждения ко всему тому, во что он ранее ис¬кренне верил: «Я испытывал все, к чему до этого было во¬обще привязано мое сердце, я вращал все лучшее и люби мейшее и всматривался в его изнанку.,.»96 Ницше призна¬ется, что все это было опасной и злой игрой, которая часто делала его больным. Как же бороться с пессимизмом — этой главной болезнью XIX в., какое лекарство способно прогнать тоску? Оно называется «воля к здоровью». Ниц-ше говорил о том, что вынужден был разыгрывать комедию здоровья, имитировать его. Он так оценивает свое новое состояние: «По существу, некая птичья свобода и птичья перспектива, нечто вроде любопытства и презрения одно¬временно, как это известно каждому, кто безучастно ос¬матривает какуюлибо чудовищную всячину,— таковым было наконец достигнутое новое состояние, которое мне пришлось долго выносить»97.
Наверное, следует признать условность разделения жиз¬ни и интеллектуальной эволюции мыслителя на составные части. Речь идет о главной теме Ницше, заявленной им в «Рождении трагедии»,— как спасти жизнь от разума, став¬шего болезнью европейской культуры. Эта тема, как она формулируется в «Пользе и вреде истории для жизни», на¬поминает проблематизацию соотношения мужества и рас¬судительности у позднего Платона. Принимает ли Ницше предложенный Платоном в «Политике» путь? Это серьез¬ный вопрос. С одной стороны, его мысль о «белокурых бестиях» приводит к соблазну «генетического» отбора. С другой стороны, его собственная стратегия воспитания «сильных и свободных умов» весьма далека от обычной ме¬дицины и генетики. Всетаки методология Ницше не гене¬тическая, а генеалогическая. Речь идет о генетике понятий и чувств. Без нее голубоглазые и белокурые ребята, кото¬рых еще рожают европейские женщины, окажутся ничуть не лучше остальных. Дело не в цвете глаз и волос и не в форме носа и лба. Гораздо важнее оздоровить систему чувств и понятий и, главное, преодолеть их схизму.
Об этом свидетельствует раздел «Химия понятий и чувств», в котором Ницше формулирует свою методологию (микроанализ, генеалогия понятий из их противополож¬ности). Он пишет: «.не существует, строго говоря, ни не¬эгоистического поведения, ни совершенно бескорыстного созерцания: то и другое суть лишь утончения, в которых основной элемент кажется почти испарившимся, так что лишь самое тонкое наблюдение может обнаружить его присутствие»98.
Главная трудность реализации этого метода состоит в том, отмечает Ницше, что «человечество любит заглушать в своем сознании вопросы о происхождении и началах; и не нужно ли почти лишиться человеческого облика, чтобы почувствовать в себе противоположное влечение?»99 О чем идет речь, что значит потеря человеческого облика? Не пе¬реходим ли мы в генеалогическом дискурсе на язык психо¬анализа? Мы не просто забыли и должны вспомнить наше суровое прошлое, мы вытеснили нечеловеческое в челове¬ке. Однако оно тайно живет в нас. В своих поздних дневни-ковых записях Ницше намекает на таинственного бога Диониса, который нашептывал ему о нечеловеческом. Чему учит Дионис, чем его рассказы отличаются от испо-веди невротика? Тот, кто слышит голоса, согласно сего-дняшней классификации, является шизофреником. Это объяснение не раскрывает загадки древних людей, ощу-щавших свою сопричастность природным силам. Фило-соф, конечно, не Дионис, но и невротик — тоже не всегда философ. Философ — выздоравливающий невротик. Точ-но так же Дионис не совсем обычный бог, которому при-сущ предикат всесовершенства, а выздоравливающий бог. Можно полагать, что и Христос не вполне «божественен»: он принял смертную муку на кресте и потом воскрес. Фи-лософию Ницше оценивает в терминах «больная — здоро¬вая». При этом он не только порой меняет значение этих понятий, но и пытается избавиться от самой противопо¬ложности. Дело не просто в «переоценке» ценностей, а в том, чтобы сделать ее бесконечной. Таким образом, пер спективизм и воля к власти оказываются вовлеченными в общий поток становления. Даже сам о себе философ не может сказать: наконец я выздоровел. Он не имеет права и не должен считать себя «нормальным» и «здоровым». То, что нужно истории и жизни, противопоказано философии. Ницше писал: «Человеческое, слишком человеческое: этим заглавием воля намекает на великое освобождение — попытку одинокого скинуть с себя каждый предрассудок, говорящий в угоду человеку, и идти всеми теми путями, ко¬торые уводят на высоту, вполне достаточную для того, что¬бы — пусть на одно лишь мгновение — взглянуть на чело¬века сверху вниз. Не презирать презренное в человеке, но вопрошать до самого дна: не останется ли нечто достойное презрения в высшем и лучшем, во всем, чем гордился до сих пор человек.»100
Мечте Ницше о выздоровлении не удалось сбыться. Ни¬кто не может вернуться к детской беззаботности, и не толь¬ко потому, что дерзкая хмельная сила, данная нам от рож¬дения, растрачена. Как взрослый не может снова стать ре¬бенком, так и больной здоровым. Этому мешает «злая муд¬рость», которая тоже болезненна. От мизантропии ее мо¬жет удержать только сильная воля, воля к выздоровлению. Философ — не здоровый и не больной, а выздоравливаю¬щий. Это значит, что он уже не верит с детским оптимиз¬мом во все светлое и возвышенное, но и не опровергает ис¬тины и смыслы, ибо отрицание есть не что иное, как другая сторона утверждения. Избавиться от их игры можно, по Ницше, путем хладнокровного «микроскопического» ана¬лиза: «для того чтобы раз и навсегда покончить с такими грубыми и квадратными оппозициями, как „эгоистиче ское“ и „неэгоистическое“, „чувственность“ и „духов ность“, „живое“ и „мертвое“, „истина“ и „заблуждение“, требуется микроскопическая психология и равным обра¬зом выучка во всякого рода оптике исторических перспек¬тив.»101 Ницше понимает, что отказ от таких оппозиций есть уход «по ту сторону добра и зла», означающий отказ от морали. И главным препятствием на этом пути является не только общественное мнение, падкое на ярлыки «иммора¬лист», «антихристианин» и т. п., но прежде всего собствен¬ная совесть, т. е. наш внутренний цензор и судья — одно-временно тварь и творец моральных оппозиций. Если главной причиной болезни Европы является мораль, то можно попытаться избавиться от тирании совести, рас-крыв ее воздействие как на людей, так и на идеи. В опреде¬лении человека как больного животного заключено весьма емкое содержание. Вопервых, хотя животные и болеют, но всетаки не так, как люди. Вовторых, человеческие болез¬ни — это во многом продукты культуры. Втретьих, воз¬можно, наихудшими являются болезни духа, ослабляющие человеческую ткань цивилизации.
Слово «болезнь» произошло от боли, которое к душев-ным состояниям применяется, может быть, чаще, чем к физическим. Человек болеет, переживает по поводу себя и других, его заботит смысл собственной жизни и процвета¬ние человечества. Правда, способность сопереживать стра¬даниям других — это важнейшее человеческое качество — сегодня резко деградирует. И это удивительно, так как в це¬лом жизнь становится более обеспеченной и человек мо¬жет позволить себе помогать другим. Если благотворитель¬ность еще както держится благодаря соответствующим общественным движениям, то интерес и тем более соуча¬стие к несчастьям других людей стремительно исчезают. Может, души людей огрубели и их толстая кожа уже не пропускает внутрь такие неприятные события? Однако, по свидетельству психиатров, современные люди по большей части невротики. Они вздрагивают от громких звуков, страдают от уличного шума, криков и возни соседей, но их мало волнуют чужие несчастья. Да и о своих они предпочи¬тают не говорить — сегодня не принято обнажать душев¬ные язвы. С друзьями мы делим время развлечений и сего-дняшняя «дружба» не предполагает поддержку в случае ма¬териальных или душевных затруднений. Тех, кто пытается обсуждать свои проблемы с окружающими, считают зану¬дами и норовят от них отмахнуться. Однако молча нельзя избавиться от душевных проблем. Кому же сегодня можно доверить свои сомнения, которые, собственно, являются ранними симптомами болезни? Остается психоанали¬тик — наш платный друг, ангелхранитель, интимный наш брат, которому мы признаемся в том, чего даже сами себе не говорили. Забота о себе не то чтобы забыта, она стала де¬лом специалистов. При этом и с душой и с лекарствами для души произошли опасные трансформации. Как психиче-ские расстройства, так и органические заболевания людей порождены преимущественно цивилизационными факто-рами. Тела и души — такие же продукты культуры, как и ос¬тальные артефакты, составляющие среду нашего обита-ния. Чаще всего в размышлениях о прогрессирующих за-болеваниях отмечается антропогенное влияние техниче-ского прогресса, ухудшающего качества воздуха, воды, пи¬тания. Много говорится о недостатке физической нагрузки и психических перегрузках, порождаемых современной цивилизацией. Но есть еще один источник изменений на¬ших внутренних переживаний — это культура чувств и тех¬нологии, направленные на ее совершенствование. Души людей, как их тела, разрушает современная цивилизация. Психоанализ трактуется как защитная реакция в ответ на распространение неврозов и психозов. Можно спросить: а не оказывает ли патогенного влияния сам психоаналити¬ческий дискурс? Не является ли заразной литература и фи¬лософский экзистенциализм, описывающий бесцельность и бессмысленность существования? Среди человеческих чувств и переживаний есть такие, которые в самом прямом смысле являются патогенными: одни разъедают душу ин¬дивида, другие — опасны для окружающих. С одной сторо¬ны, отчаяние, неверие в смысл жизни, с другой стороны, ненависть и злоба — вот самые страшные вирусы, угро-жающие современной цивилизации. Одни болезни пора-жают, обесценивают главный капитал — сердца и души людей, которые утрачивают волю к жизни, другие — ведут к самоуничтожению и войне всех против всех. Если первые кажутся следствием мутаций индивидуализма и эгоизма, порожденных современной цивилизацией, то вторые, на¬оборот, расцениваются как наследие ужасного прошлого, наподобие холерных вибрионов, возрождающихся в анти¬санитарных условиях.
Собственно, быть человеком — не значит ли болеть; не есть ли болезнь важнейший экзистенциал нашего сущест-вования, который является основанием философствова-ния? Философствовать — значит учиться умирать. Сущест¬вует множество версий этого расхожего определения. Это не только утешение, но и род «смертельной болезни», чрез¬вычайно опасной и заразной. Ницше оценивал филосо¬фию как своеобразную прививку иммунитета против таких опасных символических новообразований, как мораль.
С точки зрения практичных людей, философствование — никчемное занятие, недостойное настоящих мужчин: их дело — ворочать камни и бороться с врагами, а не рассуж¬дать о смысле бытия. Макиавелли, следуя мнению римских императоров, считал философию безусловно вредной для государства. Она не только отвлекает людей от дела, но и сеет сомнения в безусловности национальных ценностей. Ответом на такое «упразднение философии» и является те матизация проблем культуры в терминах болезни и здоро¬вья. В афоризме под названием «Выздоравливающий» описывается пробуждение Заратустры от ужасного кош¬марного сна. Жизнь среди симулякров — это и есть сон, а выздоровление — это пробуждение и освобождение от ночных кошмаров.
Ницше предлагает весьма своеобразный критерий оцен-ки цивилизации. Рассматривая ее как искусственно соз-данную защитную систему общества, все элементы культу¬ры — дом, язык, сказания, произведения искусства и фи¬лософию — он расценивает исключительно с точки зрения того, насколько они укрепляют стойкость людей по отно¬шению к чужим влияниям. Важная роль в формировании культурной идентичности принадлежит традициям. Нача¬ло цивилизации — это обычай как таковой, независимо от его содержания, поэтому нельзя отделять варварство от ци¬вилизации только на основе различия в содержании зако¬нов. Не существует варварских обычаев, потому что любая традиция — это культура. Ницше считал, что прогресс не необходим, но возможен. Историзм же, по сути, отрицает его, так как выступает формой консервации старых замк¬нутых народных культур, сформировавшихся бессозна¬тельно и случайно. Он не может даже восстановить былую свежесть старой культуры. Люди, считал Ницше, должны не намертво связывать себя со старым, а создавать новую культуру, в которой на основе рационального управления мировыми ресурсами будут созданы лучшие условия для жизни и воспитания людей.
Что прежде всего ставится на карту ради лучшего будуще¬го? Разумеется, сама мораль бережливости, долга и ответст¬венности. Точнее, речь идет о смене перспективы: кому че¬ловек должен и за что отвечает? С тех пор как утрачена вера в то, что Бог руководит судьбами мира, человечество должно взять на себя как управление, так и ответственность. Но что значит «человечество»? По Канту, «всемирногражданское» состояние требует от человека действий, которых можно желать для всех людей. Идеологи либерализма, отстаиваю¬щие индивидуальную свободу, призывают также к неукос¬нительному соблюдению «прав человека» и других общече¬ловеческих ценностей. Но при каком поведении индивида человечество как целое будет преуспевать — это сложный вопрос. Действительно, подчас от «гуманистов» по убежде¬нию и профессии больше вреда, чем от людей таких бру¬тальных профессий, как врачи и военные. Кроме того, если все люди будут поступать одинаково, то они не только пре-вратятся в конформистов, но и перестанут выполнять свою эволюционную роль — брать на себя риск новых начина¬ний. Именно в интересах вселенских целей выгодно, чтобы отдельные люди и целые народы ставили и решали свои спе¬циальные задачи. Иногда они могут выглядеть примитив¬ными и даже дурными, однако это не мешает им быть необ¬ходимыми условиями культурного развития. Избавиться от нивелирующего морализма и всеобщих прав и выработать систематическое представление об условиях культуры — вот в чем состоит задача современных философов.
Ницше понимал современность так, как будто читал Бодрийара. Например, он писал: «Для кого существует еще ныне строгое принуждение прикрепить себя и свое потом¬ство к определенному месту? Для кого вообще существует еще чтолибо строго связывающее? Если люди воспроиз¬водят теперь одновременно все роды художественного сти¬ля, то точно так же и все ступени и виды нравственности, обычаев, культур»102. На распад традиций и рост внутрен¬них мотивов существования Ницше отреагировал перспек тивизмом, который в условиях мультикультурализма и рас¬пада народной культуры позволяет производить сравнение и выбирать лучшее. Он пропагандировал не релятивизм и нигилизм, а рост эстетического и нравственного чувства.
Ницше пытался возродить старинное искусство мораль¬ных сентенций Монтеня, Ларошфуко, Лихтенберга и Шо¬пенгауэра, основанное на «психологическом наблюдении» за человеческим. Это должно способствовать отрыву мора¬ли от абстрактных ценностей и сближению ее с жизненны¬ми ситуациями. В этом смысле можно говорить о проекте ситуативной этики, который Ницше противопоставляет моральной теории, предполагающей абсолютное обосно¬вание моральных суждений. Такая этика не отягощает вне¬временными и внеземными ценностями и без того труд¬ную жизнь, а, наоборот, дает шанс сохранить человеческое в самых нечеловеческих условиях. Она дает утешение, если не удается в этих условиях реализовать христианские запо-веди. Не везде и не всегда люди действуют на их основе, но это не дает повода говорить об абсолютном зле или врож¬денной греховности человека. Действительно, некоторые христианские моралисты считали грехом не только дейст¬вия, ведущие к рождению детей, но и сам акт рождения. Поэтому вполне понятно стремление Ницше скорректи¬ровать запретительную мораль в сторону положительной, разрешительной этики. В этом смысле некоторые совре¬менные авторы говорят о возрождении этики Аристотеля в работах Ницше.
Ницше писал, что моральнопсихологические сентен¬ции давали читателю утешение и наслаждение. К сожале¬нию, современные люди уже неспособны получить его от сочинений старых авторов. Стоит задача модернизации ар¬хаичного языка и поиска таких средств для выражения практической этики, которые, подобно языку искусства, обладали бы собственной энергетикой воздействия на лю-дей и определяли их действия не страхом загробного воз-даяния, а волшебством сказочного мифа. Нравственные сентенции должны завораживать людей и приучать к тому, чтобы строить свою жизнь (где есть место не только возвы¬шенному, но и низкому) подобно художественному объек¬ту, на основе эстетических ценностей. Красота, как в ан¬тичности, снова становится благом.
Ницше говорит о двух перспективах морали. Одна дис-танцируется от мелочей и судит с позиций абсолютного до¬бра или мирового зла, другая нацелена на мелкие детали и скрытые пружины человеческого поведения. Эта микро¬физика души не способствует воспитанию героев, но дела¬ет жизнь обывателей, проводящих жизнь в мелочных дряз¬гах, более или менее сносной и даже приятной. Отстаивая перспективу микрооптики моральных чувств, Ницше еще не преодолел романтику героической жизни, но уже вос¬принял поэтику повседневности. Он полагает, что в жизни еще есть «место подвигу», однако главным героическим деянием людей сегодня является осуществление собствен¬ной жизни более или менее почеловечески. В условиях от-чуждения, когда не только государственные, экономиче-ские, но и религиозные институты, наука и искусство ста-ли нечеловеческими, возникает задача критики и разрушения извращенных идеалов, которые под видом возвышенных истин и ценностей навязаны современным образованием и ужасно калечат жизнь людей. «Стало необ¬ходимым,— писал Ницше,— пробуждение морального на¬блюдения, и человечество не может избегнуть жестокого зрелища психологической прозекторской с ее скальпелями и щипцами»103.
Практической полезности этой критики Ницше еще не видит. Поскольку он сам не вполне освободился от герои-ческого идеала, то испытывал некоторые угрызения совес¬ти изза разрушения возвышенных моральнометафизиче¬ских установок. Бесстрашное открытие истины относи¬тельно подлинных источников морали и религии казалось ему честнее, чем «возвышающий обман». Ницше полагал, что духовная экзальтация современного человечества, ко¬торая на самом деле является компенсацией за все более убогую повседневную жизнь, достигла высшей точки нака¬ла. От перегрева душу современного человека необходимо охладить ледяной водой критики. Это сделает людей более здоровыми.
Первое, что опровергает Ницше,— это басня об интел-лектуальной свободе. Моральная ответственность проис-текает не из свободы выбора, как полагал Кант, а из учета хороших или дурных последствий того или иного дейст-вия. Ошибка состоит в том, что моральная оценка от след¬ствий переносится к мотивам, поступкам и далее к самой природе человека, которая не является ни дурной, ни хоро¬шей. С учетом раскрытой социальными науками обуслов¬ленности так называемой «человеческой природы» жиз¬ненными условиями и обстоятельствами оказывается, что человеку нельзя вменить в вину те или иные поступки, на¬носящие вред окружающим. Чтобы спасти ответствен¬ность, Шопенгауэр разделил человеческое бытие на мета¬физическое и повседневное. В одном мире господствует интеллектуальная свобода, а в другом — строгая причин¬ность и социальная обусловленность. Противоречие этих двух миров и порождает чувство вины и нравственный раз¬лад в душе. В свете нравственного идеала люди испытыва¬ют недовольство своими поступками. И поскольку идеал никогда не может быть осуществлен в реальности, по-стольку получается, что мы обречены на вечные муки. Од¬нако для деятельных натур, отмечал Ницше, вовсе не ха¬рактерно недовольство своими поступками; и остальным можно и должно от него отучиться. Он писал: «Никто не ответствен за свои дела, никто не ответствен за свое суще¬ство; судить — значит быть несправедливым»104.
Преступники представляют собой ужасную загадку. Ницше полагает, что их не следует оценивать как негодяев. Наша ошибка состоит в том, что мы ставим себя на место того, кто совершил наказуемый поступок, и судим себя, а не его. Нам кажется, что на месте преступника мы могли бы удержаться от проступка. Между тем мы не знаем ни силы обстоятельств, ни собственной слабости.
Наиболее отвратительной, по Ницше, является смерт-ная казнь. Жизни лишают преступника, а вина лежит на воспитателях и окружающей среде. Ницше возмущает в смертной казни не расчет на устрашение, когда казнят не по справедливости, а в назидание другим,— ему отврати-тельна холодность судей, ибо он меряет добро и зло не ко¬личеством, а качеством, т. е. интенсивностью пережива-ний. Ницше пишет: «Помогите, здравомыслящие, удалить понятие наказания, которое завладело миром»105. Почему он отказывается от этого весьма действенного в традици-онном обществе принципа? Не начал ли он движение за права заключенных? Нет, Ницше обеспокоен не столько тем, что наказание сделалось формой борьбы с инакомыс-лием, сколько тем, что оно стирает различия, проводит приоритет закона перед сингулярностью («всю чистую слу¬чайность совершающегося лишили ее невинности»106). Раньше, прозорливо отметил Ницше, «ужасный гнет нрав-ственности обычаев» преодолевали сумасшедшие, ломав-шие суеверия. Древние люди не сажали своих юродивых в «психушку», а видели в помешательстве гениальность. Только безумцы и могли нарушать обычаи. Именно так ду¬мал и Достоевский, когда описывал размышления Рас-кольникова по поводу Наполеона. Ницше обращает вни-мание на проблему: «Как сделаться сумасшедшим тому, кто на самом деле не сумасшедший?» Он описывает целую систему, так сказать, узаконенных отклонений: это прори¬цатели, маги и аскеты, которые озабочены поисками «свя¬щенного безумия». Судя по Ницше и Фуко, мы так и не придумали ничего более эффективного.
Ницше весьма прогрессивен и считает, вопреки религи-озным предубеждениям, что самоубийство — более достой¬ный конец, чем медленное истощение, сопряженное с ужасными страданиями. Сам Ницше еще не знал, что будет, как всякий больной, судорожно цепляться за жизнь. Отно¬шение к смерти подобно двойственному пониманию доб¬родетели, о котором говорил Ницше. Как сластолюбцы и аскеты поразному понимают благо, так молодые и старые, больные и здоровые различаются по переживанию смерти. Эти примеры помогают обнаружить перспективизм в мора¬ли. Ошибка традиционных оценок состоит в том, что вина одного измеряется страданием другого. Тот, кто действует, понимает причину и действие иначе, чем тот, кто страдает. Когда богатый отнимает собственность бедного, он кажет¬ся извергом. Однако сам богатый так не думает. Он вообще довольно холодно и спокойно относится к негативным по¬следствиям своих поступков. Ведь и мы, отмечал Ницше, убиваем комара без всяких угрызений совести. Кажется, здесь он точно сформулировал современную концепцию защиты преступников. Принятая теория наказания опира¬ется на принцип свободы воли, т. е. на христианскую кон¬цепцию греха. Нам кажется, что другой обладает свободой воли и намеренно причиняет нам зло. Именно это возбуж¬дает ненависть и порождает месть. Если преступник причи¬няет страдание из инстинкта самосохранения, то правовая система исходит из возмездия. Ницше формулирует широ¬кое обобщение: «Несправедливость рабства, жестокость в подчинении личностей и народов нельзя измерять нашей мерой»107. Вопервых, инквизиторы и Кальвин, сжегший врача Сервета, действовали последовательно на основе гос¬подствовавших представлений (другое дело, что они были ложными); вовторых, тот кто причиняет страдания, и тот, кто страдает,— это разные лица, а состраданию вообще нельзя научиться. Ницше полагает, что человек всегда по-ступает хорошо, т. е. остается человеком при любых услови¬ях. Так называемое зло вызвано непониманием того, что оно является лишь следствием самосохранения.
И сегодня безнравственное нередко определяется как сознательное причинение страдания другому человеку. Ницше не видит смысла в намеренном нанесении страда-ний другому — так называемая злоба направлена на полу-чение удовольствия от мести, на испытание своей силы на другом. Жизнь, по Ницше,— это борьба за удовольствия. Добро и зло при этом определяются способом получения удовольствия, который в свою очередь зависит от устрой-ства интеллекта.
Месть, повидимому, одно из древнейших чувств чело-века, из которого зародились многие другие оцениваемые как моральные чувства. Ницше предпринимает тщатель-ный анализ мстительности. Он отмечает, что в христиан-ской культуре месть отложена и привязана к ресентименту. Но страсть не хочет ждать, и для человека невыносима ужасная пытка оскорбленной чести. Поэтому лучше осу¬ществить месть, чем вечно думать о ней и отравлять свою жизнь. Однако это не последняя истина о мести. Ведь воз¬можно еще наслаждение отложенной местью. Не случайно люди так любят аффектировать перенесенное оскорбле¬ние. Эту способность наслаждаться страданием Ницше из¬берет в «К генеалогии морали» отправной точкой критики ресентимента.
Проблема мести не только не снята в современности, но она даже обострилась. Государство и религия, чтобы оби¬женные не мстили обидчикам, узурпируют решение во¬проса о справедливости, но судебная система лишь увели¬чивает количество зла. Ницше описывает две стратегии: одна связана с местью, даже если ты сам виновник неуда¬чи; другая — с признанием болезни и несчастья как очище¬ния от греха.
Если суть морали не в содержании закона, а в способе его исполнения, то вопрос о следовании моральным нор-мам не решается разумом, который может попытаться до-казать преимущество одних норм перед другими, но не способен убедить следовать этим нормам. Мораль могла бы стать эффективной формой жизни, если бы давала удо-вольствие от ее исполнения. Однако моральные нормы, особенно в начале жизненного пути, когда они насаждают¬ся в форме ежедневных нотаций старших, только мешают нам жить в свое удовольствие. С возрастом мы учимся по¬лучать удовольствие от соблюдения моральных норм и, та¬ким образом, превращаем мораль в разновидность эстети¬ки существования. В «Человеческом» Ницше говорит об удовольствии от соблюдения обычая, проявляя при этом некое простодушие и совсем не обнаруживая той злобной подозрительности, которая так характерна, скажем, для «К генеалогии морали», где он разоблачал удовольствие от страданий. Действительно, со временем понимаешь, что под сенью правила (так сказать, на «автопилоте») жизнь протекает гораздо достойнее и спокойнее, чем в постоян¬ных попытках удовлетворить свои желания в обход закона. Да и желания с возрастом иссякают. Может быть, поэтому Ницше рисует следующую идиллическую картину: «Чувст¬во удовольствия на почве человеческих отношений делает человека в общем лучше; общая радость, совместно пере¬житое удовольствие повышают последнее, дают отдельно¬му человеку прочность, делают его добродушнее, отнима¬ют недоверие и зависть: ибо человек чувствует себя хорошо и видит, что и другие так же себя чувствуют»108. Тот, кто ищет у Ницше подтверждения справедливости дисидент ских настроений, будет разочарован такого рода «обыва-тельскими» сентенциями. Обычно обращают внимание на его критику толпы, массы, которая сминает все оригиналь¬ное и свободное. Но не стоит забывать при этом, что сверх¬человек не является, по Ницше, демонической личностью, живущей на пределе возможностей. Таковы нувориши и плейбои, проматывающие состояние отцов.
Отсюда проистекает переоценка господствующей мора-ли сострадания. Ницше пишет: «Совершенная безответст-венность человека за его действия и за его существо есть горчайшая капля, которую должен проглотить познаю-щий, если он привык считать ответственность и долг ох-ранной грамотой своей человечности»109. Этот тезис обес¬ценивает все антипатии к злодеям и преступникам, а также симпатии к героям и мученикам. На человеческие поступ¬ки, полагает Ницше, следует смотреть как на произведение природы или искусства. Можно восхищаться их силой и красотой, но в отношении их неуместны моральные оцен¬ки. Нет различия хороших и плохих мотивов: «хорошие по¬ступки суть утонченные дурные; дурные поступки суть те же хорошие поступки в более грубом и глупом виде»110.
Единственным мотивом действий людей является само-сохранение и связанное с ним чувство удовольствия, кото¬рое удовлетворяется в злобе и сострадании, мести и само¬пожертвовании. Поведение человека на пути получения удовольствия регулируется принятой в том или ином об¬ществе школой ценностей и благ. Эта шкала все время ме¬няется, дает возможность говорить об их разумности или неразумности. То, что сегодня считается заблуждением, ранее служило средством создания морали, науки, искус¬ства и религии и имело не отрицательное, а положительное значение в культуре. Отсюда вывод: осознающий свою гре¬ховность человек — это лишь подготовительный этап к по¬явлению мудрого, созерцательного, осознающего свою не¬винность человека.
Ницше находит ужасное не в природе, а в социуме. Та-ким образом, можно говорить о трансформации его ран-ней попытки восстановить коммунитарную идиллию. Мо-раль, по Ницше, основана на отвратительном чувстве ре сентимента и ведет к вырождению людей. Социум интег-рирует их как детали механизма. На почве функциональ-ного разделения труда люди утрачивают свою родовую сущность и превращаются в массу. Масса и индивиды не противоречат друг другу. Реальный процесс индивидуации не соответствует мечтаниям романтиков о неповторимости и уникальности. Ницше боролся за индивидуальную сво¬боду, но не сводил ее к независимости и сосредоточенно¬сти на решении приватных проблем. Очевидно, что он не был ни либералом, ни коммунитаристом. Если уж говорить о политическом у Ницше, то, скорее всего, в смысле дели беративного понимания. Наиболее аутентичную функцию политического выполняет искусство, направленное на воспитание воли к единству. Поэтому Ницше выбирает не этические, а эстетические практики солидарности.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: