«О пользе и вреде истории для жизни»

Время: 25-02-2013, 18:14 Просмотров: 988 Автор: antonin
    
«О пользе и вреде истории для жизни»
Работа молодого Ницше «О Пользе и вреде истории для жизни» (1874) полна оптимизма, не содержит мрачных пророчеств и написана вполне академическим стилем. Ав¬тор «держит мысль» и четко формулирует вывод о важном воспитательном значении истории для формирования го¬сударственных добродетелей. В этой работе отсутствуют иносказания, и она кажется выполненной на одном дыха¬нии. И еще один момент — многочисленные ссылки на Гете, которые редко встречаются в поздних работах. Эта ра¬бота первая из серии «Несвоевременных», задуманных как диагностика современности. Ницше указывает на то, что написание данной работы является местью нудным и вред¬ным для его здоровья урокам истории. И первый диагноз: историческое образование, которым так гордится европей¬ская культура, является недугом. Основная идея работы сформулирована в ее названии: сухая, объективированная онаученная история вредна. Время образования породило огромное число молодых людей, которые «все знают», но которых история ничему не учит.
Что же это за история, которая может стать полезной? В этом состоит главный вопрос, ответ на который пытается дать Ницше. Если первая история определяется как «по¬учение без оживления», то вторая история — как необходи¬мое условие жизни. Ницше пишет: «Лишь поскольку исто¬рия служит жизни, постольку мы сами согласны ей слу¬жить; а между тем существует такой способ служения исто¬рии и такая оценка ее, которые ведут к захирению и выро¬ждению жизни»61. Молодой Ницше поражает конструк¬тивной серьезностью и рассудительностью. Первую «не¬своевременную» тему он формулирует вполне логично: из¬лишний историзм опасен — для того чтобы жить, необхо¬димо некоторое беспамятство. Историческое и неистори¬ческое в равной мере необходимы для здоровья отдельного человека, народа и культуры.
Бывший школьник, студент, подающий надежды клас-сический филолог неожиданно заявил, что избыток исто-рии оборачивается несчастьем. Речь идет не просто о ба-нальном переутомлении. Ницше аргументировал: история ослабляет личностное начало, она превращает историка в актера, перевоплощающегося в чужие роли; она заторма-живает и даже разрушает необходимые для жизни ин-стинкты, ибо создает иллюзию рациональности и справед-ливости исторического процесса. Человек, чтобы действо¬вать, нуждается в памяти, если мы верны своим предкам, то их дух помогает нам и придает уверенность. Но история, если мы расцениваем ее как ужасную, может внушать страх, и тогда становится необходимым забвение. Основ¬ной вопрос антропологии истории состоит в том, обладает ли человек достаточной пластической силой, чтобы выне¬сти груз истории. Таким образом, условием истории явля¬ется крепость и сила личного начала. Ницше пишет: «По¬гляди на стадо, которое пасется около тебя: оно не знает, что такое вчера, что такое сегодня, оно скачет, жует траву, отдыхает, переваривает пищу. и так с утра до ночи»62. Встреча с взглядом животного тягостна для человека: с од¬ной стороны, ему жаль бессловесную тварь, а с другой — он завидует ее безмятежности. Источник животного счастья Ницше видит в способности забывать, и эту способность он понимает как условие наслаждения жизнью в настоя-щем, в то время как все увеличивающийся груз памяти во-влекает человека в глубочайшую меланхолию и не дает ему свободно и безрассудно творить жизнь. Конечно, рассуди¬тельность тоже необходима, но до какого предела? Какую тяжесть прошлого может вынести культура без ущерба для здоровья живущих на Земле людей? Так можно сформули¬ровать проблему Ницше. К искусству, философии и поли¬тике Ницше применяет один критерий: они должны спо¬собствовать усилению иммунитета к чужим влияниям.
Ницше различает два крайних типа людей: одни бук-вально «истекают кровью» от самого незначительного пе-реживания, вызванного легким страданием или чувством несправедливости; другие, напротив, обладают толстой кожей, их не задевают самые ужасные невзгоды и злые дея¬ния. Первые даже в сравнительно мягких условиях жизни чувствуют себя «униженными и оскорбленными», вторые при самых неблагоприятных обстоятельствах достигают благополучия и спокойствия. Причину этого Ницше ус¬матривает в «корнях внутренней природы». Грубые необуз¬данные натуры вообще не обладают историческим чувст¬вом: то, что они не могут подчинить себе, они тотчас же за¬бывают. Ницше формулирует всеобщий закон: «все живое может стать здоровым, сильным и плодотворным только внутри известного горизонта; если же оно не способно ог¬раничить себя известным горизонтом и в то же время слишком себялюбиво, чтобы проникнуть взором в преде¬лы чужого, то оно истощается, медленно ослабевая, или порывисто идет к преждевременной гибели»63. Несмотря на ограниченность исторического образования, ложные убеждения, приверженность устаревшим традициям, люди могут обладать отменным здоровьем и жизнерадостно¬стью. И наоборот, восприимчивый образованный человек оказывается неспособным освободиться от сети тонких, но прочных зависимостей. Он чахнет в клетке цивилизации и комфорта. О, эта зависть к свежему виду всякого рода гедо¬нистов! Трудно освободиться от мысли, что она поселяется в душе физически больного человека. Но Ницше был оза¬бочен не столько физическим, сколько духовным здоровь¬ем своих современников. По идее, физическое здоровье не является какойто исторической константой. Оно не обя¬зательно проявляется в атлетическом виде и румяном лице: красивые и хорошо сложенные люди не самые выносли-вые, не самые способные нести тяготы даже физического труда. Если же говорить об умственных усилиях и заняти-ях, то к ним атлеты чаще всего вообще мало приспособле¬ны. Последние требуют иной гимнастики и диэтики, неже¬ли культуризм.
Ницше выдвигает тезис об историческом, точнее неис-торическом, чувстве, которое способствует правильному образу жизни. Он пишет: «Мы должны считать способ-ность чувствовать в известных пределах неисторически бо¬лее важной и более первоначальной, поскольку она явля¬ется фундаментом, на котором вообще только и может быть построено нечто правильное, здоровое и великое, не¬что подлинно человеческое»64. Вместе с тем привержен¬ность рассудительности заставляет Ницше признать, что только благодаря продумыванию, осмыслению инстинк¬тивного чувства, благодаря способности обобщать, срав¬нивать, анализировать прошедшее, превращать его в исто¬рию человек становится человеком. Изучая историю, школьник цивилизуется, однако вследствие избытка исто¬рического образования ученый деградирует.
Под «неисторическим чувством» Ницше понимал силь-ную страсть к женщине или приверженность великой идее. Слепая страсть порождает часто несправедливое, но дейст¬вительно великое деяние. Всякий деятель, ссылается Ниц¬ше на Гете, бессовестен, ради одной цели он забывает все остальное, во имя любви к одному он несправедлив к ос¬тальным. Историческими людьми Ницше называет таких, для которых обращение к прошлому связано со стремлени¬ем к будущему. Они верят, что смысл существования будет раскрываться по мере исторического прогресса, они огля¬дываются назад только затем, чтобы понять настоящее и предвидеть будущее. Такие люди, утверждает Ницше, слу¬жат не чистому познанию, а жизни и просто не осознают своей неисторичности. Он формулирует первый парадокс: историческими оказываются такие люди, которые опира-ются на неисторическое чувство.
Надысторические люди — это такие, которые считают мир как бы остановившимся. Новый опыт дает ничуть не больше, чем старый. Описывая их миросозерцание, Ниц-ше дает одну из первых формулировок своей гипотезы веч¬ного возвращения. Он пишет: «В противоположность всем историческим точкам зрения на прошлое, все они с пол¬ным единодушием приходят к одному выводу: прошлое и настоящее — это одно и то же, именно нечто, при всем ви¬димом разнообразии типически одинаковое и, как посто¬янное повторение непреходящих типов, представляющее собой неподвижный образ неизменной ценности и вечно одинакового значения»65. Надысторические люди — это, говоря современным языком, метаисторики. Метаистори ческий подход претендует на выход за пределы существую¬щих исторических описаний, т. е. создание нового, более богатого языка, охватывающего все существующие подхо¬ды. Но охватывает ли такой «метаязык» исторические со¬бытия и их описания, выполняет ли он функцию понима¬ния, или остается всего лишь более совершенным синтак¬сическим средством? Претендует метаисторик на абсолют¬ное знание и на звание «последнего историка» или согла¬сен с тем, что никто не может знать то, чего не знают дру¬гие, и поэтому допускает, что по отношению к нему также возможна метаисторическая позиция?
Какой бы уязвимой ни была такая позиция, она кажется неизбежной для любого писателя. При осмыслении пози-ции Ницше возникают вопросы: не является ли сам автор типичным бумажным мальчиком? что он пережил в жиз-ни? какие страсти обуревали его? не был ли он чемто вро-де студентаотличника, которым овладел дискурс? Этим вопросам можно противопоставить другие: если некто, обуреваемый «неисторическими» страстями, чудом умуд-рился не только наделать кучу безрассудств, но и написать чтонибудь, и не кровью, а чернилами, то как оценивать такое письмо? не являлось ли бы оно свидетельством не¬достаточной страстности и трусливого ухода в историче¬ские сравнения с целью утешения самого себя примерами прошлых неудач? наконец, что заставляло Ницше так пи¬сать об истории? Можно предположить, что поводом стал собственный опыт болезни, который обнаружил, что, не¬смотря на феноменальную образованность и признанную гениальность, человек оказывается беспомощным, когда утрачивает здоровье. И если образование угрожает здоро-вью, т. е. самой жизни, ради улучшения которой оно собст¬венно и формировалось, то это и является самым серьез¬ным приговором, причем приведенным к исполнению. Но ссылка на болезнь для объяснения ранних работ Ницше явно преждевременна. Скорее, они являются все же «ме¬стью нудным урокам истории». Если уж педагоги не могут обеспечить мальчишкам возможность совершать подвиги, то пусть хотя бы играют с ними в войну.
Ницше резюмировал: «Историческое явление, всесто-ронне познанное в его чистом виде и претворенное в по-знавательный феномен, представляется для того, кто по-знал его, мертвым: ибо он узнал в нем заблуждение, не-справедливость, слепую страсть и вообще весь темный земной горизонт этого явления и вместе с тем научился ви¬деть именно в этом его историческую силу. Эта сила сдела¬лась теперь бессильной для него как познавшего, но, мо¬жет быть, еще не сделалась таковой для него как живуще¬го. Историческое образование может считаться целитель¬ным и обеспечивающим будущее, только когда оно сопро¬вождается новым могучим жизненным течением, напри¬мер нарождающейся культурой. История, поскольку она сама состоит на службе у жизни, подчинена исторической власти и поэтому не может и не должна стать, ввиду такого своего подчиненного положения, чистой наукой вроде, на¬пример, математики. Вопрос же, в какой степени жизнь вообще нуждается в услугах истории, есть один из важней¬ших вопросов, связанных с заботой о здоровье человека, народа и культуры. Ибо при некотором избытке истории жизнь разрушается и вырождается, вслед за нею вырожда¬ется под конец и сама история»66. Надысторическим лю¬дям свойственно пресыщение жизнью и скука. Подобное мироощущение выражено в эпитафии Дж. Леопарди: «Среди живущего нет ничего, что было бы достойно твоего сочувствия, и земля не стоит твоего вздоха. Наше сущест¬вование есть страдание и скука, а мир не что иное, как грязь. Успокойся».
В принципе возможны два пути реализации абсолютно-го или относительного «метаисторического» знания об ис¬тории. Вопервых, это создание чегото подобного «маши¬не времени», благодаря которой мы могли бы знать, как все было «на самом деле», и таким образом поставить точку в спорах историков. Вовторых, и это не кажется техниче¬ски невозможным, объявить о конце истории. Для реали¬зации понастоящему метаисторической позиции требу¬ются оба допущения: полное и точное знание о прошлом и будущем, которые также исключают сомнение, что настоя¬щее нам принципиально открыто и доступно. Однако даже если бы какимто чудом была создана машина времени и появилась возможность увидеть как все было «на самом деле», то это не решило бы проблему исторического позна¬ния, а только обострило бы проблему понимания. А вот глобализация мира действительно серьезна, ибо ее «мета историческое» следствие состоит в том, что мир может пе¬рестать быть историческим — утратить угрозу иного как на цивилизационном, так и на теоретическом уровнях. Если жизнь становится все более гомогенной, то ее описания, несмотря на воображение, все менее различаются качест¬венно. Ницше не собирается скучать от пресыщения зна¬ниями и призывает радоваться сегодня от всего сердца на¬шему неразумию, он приветствует тех, кто «деятельно идет вперед и поклоняется процессу».
Ницше исходил из простой и ясной дифференциации истории и жизни. История как наука препарирует жизнь, она превращает человека в рефлексирующего субъекта, которому многознание мешает действовать. Напротив, жизнь не нуждается в иных основаниях, кроме самой себя, ибо характеризуется волевой решимостью. Постепенно эта ясная противоположность науки и жизни размывается. Согласно распространенному мнению, история ничему не учит. Что, собственно, имеется в виду? Идет ли речь о лю¬дях с короткой памятью, которые наутро забывают о вче¬рашнем и снова совершают новые глупости и повторяют те же самые ошибки? О таких умеющих забывать историю личностях Ницше отзывался чуть ли не с восторгом. Если брать историю как никем не планируемое становление, как стихийно текущий поток событий, т. е. как настоящий хаос, то вечно юные сердцем, не замечающие рубцов жиз¬ни на теле люди, даже если они живут долго,— всего лишь однодневки. Но не лучше и осторожные, памятливые и сдержаннодальновидные люди. В сущности, они не спо-собны принимать решение, потому что никто не может предусмотреть последствия своих действий. Нерискующее поведение невозможно. Даже если каждый станет действо¬вать посвоему рационально, то все равно получится то, чего никто не хотел. Понятно, что истина, как учили греки, лежит посредине, т. е. состоит в политике компромисса. Но тут тоже возникает проблема не только необходимых для гармонии частей смеси, но и сосуда, в котором проис¬ходит смешивание. Как и где могут соединяться азартная и рискующая жизнь с осторожной рефлексией? Жизнь не дает полной и ясной истины. В теории же мы имеем дело только со знаками. Компромисс между ними возможен, если сами события становятся знаковыми, а знаки вызыва¬ют действия. В каком смысле можно говорить о знакахсо¬бытиях? Историческая психология В. Дильтея исходила из единства теории и жизни в феномене переживания. Мож¬но ли предположить, что Ницше предвосхищает этот пред-ложенный неокантианской философией жизни способ со-единения реального и символического?
Определяя власть как знаковый процесс, Ницше пони-мал знаки не только так, как это принято в семиотике, т. е. не только как представители, заместители других предме-тов и значений. Он полагал, что знаки наделены и собст-венной силой. Например, деньги — это бумага, а женщи-ны — символы или фантазмы мужчин; при этом они не только обозначают реальные предметы или отсылают к их образцамидеям, но имеют также свою автономность и ценность. Если в семиотике знаки действуют на нас не сами по себе, а благодаря отсылке к истине, то в жизни они часто заставляют действовать нерефлексивно.
Богатство, власть, женщины — все это знаки, однако мы привязаны к ним соответствующими страстями. Знаки Ницше — это знаки бытия. Можно ли сказать, что они по-добны сигналам, которые действуют на нас, как свет лам-почки на дрессированных собачек Павлова, т. е. непосред¬ственно вызывают реакции. А может быть, они подобны па¬леосимволам, которые освобождают заторможенные жела¬ния, вытесненные на бессознательный уровень и реализую¬щиеся в обход моральной цензуре? Ницше был весьма вни¬мателен к тайной физиологии ученых и аскетов67. Мы стре¬мимся сохранить рефлексивную позицию по отношению к этим сильным страстям и, таким образом, если использо¬вать аргументацию М. Фуко против психоанализа, не толь¬ко не ограничиваем занятия наукой, подчинив ее жизни, но, наоборот, окончательно устраняем стихийные проявления жизненных инстинктов. Против этого и выступил Ницше. Он скандально указал на то, что ученые, моралисты и аске¬ты, призывающие к сдержанности, сами трансгрессивны. Любители удовольствий оказываются более умеренными и дисциплинированными людьми, чем фанатичные аскеты.
Утомившись от разрушения кумиров, Ницше понял, что действовал не поперек истории, а по ее силовым линиям. Все возвращается, в том числе и разбитые кумиры. Люди неутомимо делают одно и то же; пережив одну несчастную любовь, они тут же втягиваются в новую авантюру. Но всетаки ничто не проходит бесследно, и к концу жизни человек становится сдержаннее. Проблема только в том, как передать жизненный опыт молодым. Мы облекаем его в форму научных доказательств, однако рассуждение бес¬помощно перед страстью. Ницше думал, что это благо. Но так ли это? Чего он добивается своими книгами? Ницше резко критикует мораль, религию и науку, а также морали¬стов, священников и ученых. Его критика необычна. Вме¬сто научных аргументов, Ницше прибегает к ненаучным. Это вызвано тем, что он хотел не просто избавить вышепе¬речисленные формы духовной деятельности от заблужде¬ний, а искоренить их как таковые.
Такое восстание против культуры кажется опасным. По¬нятен страх перед Ницше. Но, по идее, морального скепти¬ка и нигилиста нечего бояться — он обречен на самоубий¬ство, как Кириллов у Достоевского. Хотел ли Ницше вы¬черкнуть себя из европейской культуры? Нет, он критико¬вал, писал и публиковал книги, был заинтересован в пони¬мающих читателях. Но можно ли сказать, что он вступил в диалог с научной общественностью и способствовал тем самым выявлению сути дела? Вряд ли! Таким образом, главное затруднение при интерпретации Ницше — это по¬нимание, что его критика представляет собой попытку ис¬пытать на прочность позитивные ценности и выявить сре¬ди них такие, которые ведут к деградации культуры.
Ницше руководствовался духом не только отрицания, но и утверждения. Тезис о том, что жизнь нуждается в услу¬гах истории, сформулирован и доказан им столь же ясно и четко, как и тезис о вреде для жизни избытка истории. По¬лезная история не очерняет, а прославляет прошлое. Даже те события, которые, на взгляд моралистов, являются ужасными, должны быть адекватно восприняты. Мы не должны осуждать жестокость наших предков, живших в неизмеримо более суровых условиях, чем те, в которых жи¬вем мы. Более того, знание этой истории может помочь нам сделать выбор, когда мы сталкиваемся с «нецивилизо¬ванным» поведением других. Оно учит нас сопротивлению злу силою. Разумеется, это не означает применения прин¬ципов «пещерного мышления» в условиях цивилизации. Речь идет только о сопротивлении варварству.
Количественные предикаты «больше», «меньше», «из-быток», «недостаток» запутывают как самого Ницше, так и наше понимание его действительных намерений. Вероят¬нее всего, необходимо качественное изменение понятия «история», в которое какимто образом должна войти жизнь. Правда, не ясно, как это возможно: жизнь, схвачен¬ная в понятия, это уже не жизнь. Если история как наука — «диспозитив» власти, то ни в каком виде, ни в каком коли¬честве и качестве она не является полезной для жизни.
И все же Ницше убежден в пользе истории и считает перспективным искать ее подлинную форму. Он пишет: «История принадлежит живущему в трояком отношении: как существу деятельному и стремящемуся, как существу охраняющему и почитающему и, наконец, как существу страждущему и нуждающемуся в освобождении»68. Силь-ный и деятельный человек нуждается в образцах и приме-рах успешного достижения благородных и великих целей. Например, Полибий считал историю лучшей школой для подготовки людей, способных управлять государством. В отличие от мелких обывателей они готовы жертвовать собою ради великих целей. Ницше с большим пафосом об¬личает современных политиков, которые, опираясь на де¬мократическое большинство, подвергают гонениям мало¬численных гениев и утверждают расхожие ценности. Изу¬чение монументальной истории, истории героев Ницше считает хорошим лекарством для оздоровления нации, по¬грязшей в мелких повседневных заботах. Как наука такая монументальная история грешит множеством недостат¬ков. Ницше характеризует ее как собрание «эффектов в себе», т. е. таких событий, которые празднуют. Эти события часто приукрашиваются и даже превращаются в фикции, ибо их цель — вызвать воодушевление и стремление к под¬ражанию. Эта история — род консервации прошлого. От такого подхода страдает само прошлое, действительные причины и следствия которого оказываются в тени героев. Настоящим бедствием являются и фанаты, которым не дают покоя монументы героев. Ницше пишет: «Когда та-кого рода история западает в головы способных эгоистов и мечтательных злодеев, то в результате подвергаются разру¬шению царства, убиваются властители, возникают войны и революции, и число исторических „эффектов в себе“, т. е. следствий без достаточных причин, снова увеличива ется»69. Понимает историю тот, кто охраняет прошлое, с верностью и любовью обращается туда, откуда появился. Иногда приходится пересматривать расхожее представле¬ние о прогрессивном и реакционном. На арене истории вдруг появляются сильные, но дикие, архаичные лично¬сти, воскрешающие пройденную фазу истории. Ницше на¬зывает их «заклинателями прошлого». Они собирают ши¬рокую аудиторию и своим магнетическим взглядом и ре¬чью доводят ее до аффективной готовности совершать ге¬роические действия самопожертвования и ставить на карту все ранее достигнутое. Это означает, что люди еще не забы¬ли свое предназначение — экспериментировать и искать новое, а не только адаптироваться к условиям среды. К та¬ким людям относится Лютер, учение которого на фоне просвещенного гуманизма и либерализма усталой католи-ческой цивилизации казалось возрождением раннехристи-анского фанатизма.
О чем, собственно, идет речь: не становятся ли уязвимы¬ми зашедшие слишком далеко по пути прогресса цивили¬зации? Рим был разрушен архаичными ордами варваров. Сегодня западной цивилизации угрожает Восток, который применил «партизанскую» стратегию, всегда приводив¬шую в ужас профессиональных военных. Не означает ли это, что современное, основанное на демократии и просве¬щении, на гуманизме и защите прав человека общество, сделавшее ставку на комфорт, будет неизбежно завоевано и разграблено менее цивилизованными жадными соседями? Теперь уже очевидно, что оно крайне уязвимо. Любой тер¬рорист может не только причинить вред, но и посеять па¬нику, которая сама по себе означает радикальную транс-формацию: общество страха уже не может считать себя свободным. Поскольку вокруг нас живут грабители, убий-цы, насильники и арабские террористы, то все мы должны владеть соответствующими средствами защиты и даже на¬падения, чтобы выжить в их окружении.
Отсюда понятен возврат архаичного, который становит¬ся условием успешного развития вперед. Среди своих со¬временников Ницше выделял Шопенгауэра, воскресивше¬го средневековое христианское миропонимание в век на¬учной цивилизации. Ницше писал: «Несомненно, одним из величайших и неоценимых преимуществ, которые мы получаем от Шопенгауэра, является то, что он временно оттесняет наше чувство назад, к старым, могущественным формам понимания мира и людей, к которым иначе мы не так легко нашли бы путь. Я думаю, теперь никому не уда¬лось бы легко без помощи Шопенгауэра проявить справед¬ливость к христианству и его азиатским родственникам, что в особенности невозможно на почве еще существую¬щего христианства»70.
Если интерпретировать высказывания Ницше с пози¬ций современности, то получится довольно необычный вывод: варварами оказываются более «просвещенные» на¬роды, колонизирующие и эксплуатирующие менее разви¬тые. Возможно, вандализм и нашествие орд варваров, как и террористические акты Востока против Запада, были жестами отчаяния или порождением прежней завоеватель-ной политики. Конечно, многие государства, как бывший СССР, сегодняшние Афганистан, Ирак и Китай, кажутся западному обывателю «империями зла», сконцентриро-вавшими горы оружия, направленного на Запад. Но оче-видно, что эти империи скроены по образцу Запада, хотя они и противодействуют его экспансии. Они — ужасное прошлое самого Запада, которое его настигает в «светлом будущем». Так и мы — оевропеившиеся русские — теперь страдаем от своих бывших союзников, причем как тех, кто переметнулся и интегрировался в Европу, так и тех, кото¬рые остались верными прежним идеям. Следует признать, что наш нынешний враг — это не воплощение мирового зла, а во многом наше собственное порождение.
Ницше является одним из первых теоретиков настояще-го, которое оплодотворяет прошедшее и рождает будущее. Он считал, что современность, преодолевающая рамки на¬циональнокультурной ограниченности, открывает новые перспективы освоения достижений всех прошлых культур. Мы пользуемся всеми культурами прошлого, питаемся благороднейшей кровью всех времен. Между тем предше¬ствующие культуры могли пользоваться лишь собою и были ограничены собственными пределами. Ницше гово¬рил, что до совершенства продуманная история была бы «космическим самосознанием». Но речь идет не просто о знании, а о необходимости такого исторического воспита-ния, которое приучает людей переживать историю как соб¬ственную жизнь. Именно это чувство и ведет к очеловечи¬ванию человека71.
Вместе с тем образ настоящего пугал Ницше, он видел в нем симптомы вырождения: воды религии пересыхают, на¬ции расщепляются, науки подрывают миф, образование превращает людей в узких специалистов, все встает на службу грядущему варварству. «Нет ничего, что стояло бы на ногах крепко с суровой верой в себя»72,— сожалел Ниц¬ше. Конечно он отмечал повышение комфорта, признавал смягчение нравов и расширение свободы. Но его все время беспокоил вопрос о цене прогресса. Ницше указывал на роковую роль машин в изменении мира. Индустриализа¬ция, полагал он, отнимает у человека гордость за труд, она не побуждает к росту человека, обезличивает его, устраняет личные качества и во всем учит полагаться на дисциплину.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: