Шопенгауэр

Время: 25-02-2013, 18:09 Просмотров: 1200 Автор: antonin
    
Шопенгауэр
Три представления о человеке повлияли на философию Ницше. Вопервых, человек Руссо, сожалеющий об отчуж-дении и мечтающий о возвращении к природе. Вовторых, гетевский человек, сомневающийся и пытающийся осво-бодиться от резиньякции. Ницше пишет: «Гёте создал силь¬ного, высокообразованного, во всех отношениях физиче¬ски ловкого, держащего самого себя в узде, уважающего са¬мого себя человека, который может отважиться разрешить себе всю полноту и все богатство естественности, который достаточно силен для этой свободы; человека, обладающе¬го терпимостью, не вследствие слабости, а вследствие силы, так как даже то, от чего погибла бы средняя натура, он умеет использовать к своей выгоде; человека, для которого нет более ничего запрещенного, разве что слабость, все рав-но, называется она пороком или добродетелью. Такой ставший свободным дух пребывает с радостным и доверчи¬вым фатализмом среди Вселенной, веруя, что лишь единич¬ное является негодным, что в целом все искупается и утвер¬ждается,— он не отрицает более... Но такая вера — высшая из всех возможных; я окрестил ее по имени Диониса»13.
Третьим «человеком», который повлиял на философию Ницше, был человек Шопенгауэра, осознающий трагизм бытия. Шопенгауэр полагал: поскольку жизнь — это разру¬шение и умирание, постольку уделом человека остается ге¬роическое принятие страданий. Именно человека Шопен¬гауэра Ницше назвал гением. Гений заново устанавливает ценности бытия, он не описывает факты и не рефлексиру¬ет о жизни, а пытается ее изменить. Ницше писал в «Днев¬нике», что самонаблюдение сковывает энергию — лучше инстинкт, чем самоанализ. Однако самонаблюдение, по Ницше,— неплохое средство против чужих влияний. Бла¬годаря ему разделяется свое и чужое, но оно не способно различать то, что мы знаем, и то, что хотим. Как же откры¬вается собственная воля? Ницше никогда вполне не отда¬вался чувству, инстинкту. Например, он подчинился жела¬нию матери, которая хотела видеть его священником. В Берлине Ницше год изучал теологию и только потом по-святил себя древней филологии.14 Филологическую карье-ру он выбирал как средство самодисциплины. Переезд в Базель также был переломным этапом проверки самого себя.
Постепенно основным предметом занятий Ницше ста-новится философия. После знакомства с главным сочине-нием Шопенгауэра он проявляет интерес не к потусторон-ним абстрактным идеям и моральным ценностям, а к жиз-ни, выражением которой является воля. Особое впечатле-ние произвело на Ницше учение о том, что сущность мира не субстанция, не разум и логика, а слепое влечение. Со¬звучной его исканиям оказалась и философия музыки Шо¬пенгауэра — выражение триумфа воли в искусстве. Ницше постоянно боролся с собой. Например, ложился в два ночи и заставлял себя подниматься с кровати в шесть утра. Он придерживался строгой диеты, создал собственный мона¬стырь и был аскетом. Когда он сообщил матери о своем об¬разе жизни, та пришла в ужас. Именно в эти годы Ницше писал, что человек или раб или господин над собственной жизнью, что он может господствовать над животным нача¬лом. Крест, смерть и склеп должны не удручать, а стать эликсиром здоровья. Ницше экспериментировал над со¬бой из чисто спортивного интереса. В контексте борьбы с собой он истолковал шопенгауэровское подавление воли как форму воли к власти над животной природой. Ницше был озарен проектом Шопенгауэра, книга которого, по¬добно вспышке молнии в ночи, обнажила возможность проявления чистой воли без сдерживающих моральных ог¬раничений. Ницше писал, что Шопенгауэр избавил его от розовых оптимистических очков, что благодаря интересу к страшному и ужасному он стал видеть жизнь ярче и четче. Он советовал своему другу Карлу Герсдорфу, потерявшему брата, читать «франкфуртского Будду», мысли и настрое¬ния которого созвучны его горю и окажут на него терапев¬тическое воздействие.
Читая Шопенгауэра, начинаешь лучше понимать Ниц-ше. Жизнь человека, действительно, имеет весьма сомни-тельную ценность, если брать ее как повседневность. Ведь что она такое с философской точки зрения? Есть жизнь человеческого организма: рождение, рост, обмен веществ, сон, удовлетворение потребностей, работа. Но жизнь протекает не только как физический и физиологический процесс. Будучи мыслящим, человек возвышается над природой и оказывается способным жить еще в одном из¬мерении — в мире идей и специфических самоощущений, которые не имеют названия. Прежде всего физиология зачемто дублируется желаниями. Таким образом, даже растительная жизнь — это не просто обмен веществ, но также темный и слепой порыв. Еда, секс тоже аранжиро¬ваны желанием. Вероятно, это есть и у животных. Так уст¬роена природа. Но человеческое желание — нечто совер¬шенно особое. Даже когда потребность удовлетворена, счастливое состояние не наступает. Душа постоянно стра¬дает от неудовлетворенности. Человек вечно голоден, не¬сыт, неудовлетворен. Подтверждением тому является ску¬ка, постоянно сопровождающая его в минуты безделья. Не ясно, на что рассчитан человек; наверное, на непре-рывную заботу о хлебе насущном. Но как только потреб-ность удовлетворена, человек ощущает пустоту вокруг себя. Скуке Шопенгауэра Хайдеггер противопоставил за-боту: вступая в просвет бытия, человек берет на себя забо¬ту о нем.
Существование протекает между заботой и скукой. В той и другой человек теряет себя. Спасает ли от них познание? Vita contemlativa — созерцательная, теоретическая жизнь — многими философами считается неплохим лекарством от скуки. Дело в том, что физиологическая функция желания существенно модифицируется у человека. Желание связа¬но с какойлибо жизненно важной физиологической по-требностью, но человек желает того, без чего может жить. В этом пункте и возникает жизненная философия, основ-ной вопрос которой — «а тебе это надо?» В одиночку чело¬век не способен остановить ненасытную волю к жизни. Но ее физиологический механизм оказывается убийственным для других сфер существования, т. е. за пределами потреб¬ности выживания. Отсюда встает вопрос о нейтрализации воли кжизни в сфере культуры. По М. Шелеру, человек как социальное существо — это аскет, способный сказать «нет» биологическим инстинктам. Между тем человек незавер¬шен от природы, и это открывает перспективу цивилиза¬ции, которая не столько борется с желаниями, сколько создает их. Ницше под влиянием дарвинизма биологизи ровал человека, когда говорил о диком звере, живущем внутри его, однако в целом он ясно понимал искусствен¬ный характер человеческой природы и постепенно отходил от признания эффективности восточной психотехники ос-вобождения от желаний.
Шопенгауэр не просто мыслитель. Ницше называл его «воспитателем», философом, который учил, как жил, и жил, как учил. Его тексты вызывают сильное воздействие именно потому, что в них чувствуется искренность. Они вызывают доверие, ибо в них есть нечто не чуждое нам са¬мим, нечто такое, что мы знаем о жизни, даже если пока не пытаемся составить о ней какоенибудь общее мнение.
Страдание и скука, забота и бесцельность существования, мизантропия и абстрактная любовь — время от времени мы впадаем то в одно, то в другое. Причиной этого многие современные философы считают несовершенство тради¬ционной двузначной логики, которая заставляет воспри¬нимать жизнь с точки зрения оппозиции добра и зла. Ско¬рее всего, дело не в абстракциях, от которых нетрудно от¬казаться. Ведь не только рассудок разделяет и отделяет своими определениями. Чувства и страсти наделены не меньшей избирательностью: одно нам нравится, другое — не нравится. Правда, чувства наделены еще большей «теку¬честью»: то, что нравится сегодня, уже завтра может вызы¬вать отвращение. Иными словами, порядок в мире чувств не предполагает постоянства. Осознание этого привело Ницше к отказу от шопенгауэровской воли к ничто.
Кто может понять Шопенгауэра? Наверное, старик, ко-торый знает цену жизни. Он почти лишен желаний и спо-собен с иронией взглянуть на суету, связанную с их вопло¬щением. Молодые же не спрашивают, зачем нужно испол¬нять желания. У них желания множатся и редко появляется удовлетворение. Всетаки Шопенгауэр несколько преуве¬личил частоту колебаний от желания к пресыщенности. Поэтому удивительно и многозначительно то, что молодой Ницше воспринял так близко к сердцу его мрачные сен¬тенции. Как все молодые, он хотел всего и сразу и, хотя уже многого добился, не собирался отказываться от своих же¬ланий. Ницше постоянно был чемлибо занят и вряд ли ис¬пытывал скуку. Может быть, он болел «смертельной болез¬нью» скуки и одиночества и нашел у Шопенгауэра отклики на свои болезненные самоощущения? Такое предположе¬ние не является беспочвенным. «Байроновское поколе¬ние», боровшееся с хандрой, от скуки вытворяло самые не-вероятные вещи и, несомненно, оказалось падким на пес-симистическую философию. Но Ницше дистанцировался от романтиков, а кроме того, не ощущал себя «лишним че¬ловеком», ибо относился к жизни серьезно. «Маленький пастор» в детстве, романтик войны в юности, человек, стремившийся изменить мир в зрелые годы, неизлечимо больной, но считавший себя «выздоравливающим» —
Ницше до конца сознательной жизни оставался ответст-венным мыслителем, предъявлявшим к себе и другим вы-сокие требования. Тиранией духа Ницше называл усилия Парменида, Гераклита, Платона одним прыжком достичь середины бытия. Он полагал, что: «Каждый из них был во¬инствующим и насильничающим тираном»15. Тираниче¬ское принуждение к истине Ницше расценил как эксцесс, свойственный первым философам. На смену тиранам духа пришли евангелические кроты. Истина уже не достигается прыжком. Философия теряет волю к власти, ее захватывает поколение филологов и историков.
Ницше, мечущийся между древней филологией и фило-софией, обрел в Шопенгауэре «тирана духа». Влияние его имело важные следствия для филологической работы Ницше. Его стала мучить мысль о том, сколько посредст-венных голов занимаются действительно важными и ко-гдато влиятельными идеями. Ницше планировал исследо-вание роли Демокрита на литературный процесс от антич-ности до Нового времени. Он хотел обратить внимание на выдающееся значение немногочисленных гениев, которые не просто комментировали, а изменяли мир.
В 1867 г. Ницше еще не видел себя «воспитателем», а за¬нимался филологией. Но у него и тогда было обостренное чувство авторства и болезненное осознание недостатка стиля. Категорическим императивом Ницше стало: ты мо¬жешь и должен писать. Он штудировал Лессинга, Лихтен берга и Шопенгауэра, но его интересовала не грация, а то, как в стиль воплощается веселый дух. Отсутствие стиля у немцев он связывал с их болезненной угрюмостью. Поэто¬му, оставаясь филологом, Ницше всегда старался привне¬сти в науку дыхание жизни. Во время службы в армии он таким образом стремился оживить муштру.
Позже Ницше описал этот процесс в терминах первой и второй природы. Первая — живая, творческая, вторая — искусственная, механическая. К первой относится проис-хождение, судьба и характер. Ко второй относится все соз¬данное. Уже в молодости Ницше осознал речь и письмо как нечто принудительное, определяющее стиль духа. Так фи¬лософский трактат сближается им с произведением искус¬ства, ибо мысль неотделима от своего тела — письма. От¬сюда вечные эксперименты Ницше, бесконечные попытки облечь свои мысли в различные словесные формы; и это не просто эстетство, а способ изменить самого себя, т. е. про¬изводство своей второй природы. Ницше — мыслитель на сцене, проверяющий действие своих мыслей на самом себе. В его сочинениях всегда присутствуют мысль и мыс¬лящий. Он не просто «развивает» свои мысли, а выводит их из жизни, проверяет их силу — могут ли они, например, противостоять головной боли. Мысль должна «оплотить ся», чтобы стало ясным ее значение. Ницше всегда интере¬совали вопросы, как «я» делает мысли и что мысли делают с «я».

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: