Проблема субъекта

Время: 25-02-2013, 18:08 Просмотров: 993 Автор: antonin
    
Проблема субъекта.
Нельзя забывать, что у представите¬лей классической философии не было единства в понима¬нии субъекта. С одной стороны, он определялся как ней¬тральный наблюдатель вселенной, а с другой — как актив¬ный деятель, конструирующий картину мира и преобра¬зующий в соответствии с нею природу и общество. Хайдег¬гер обвинил классическую философию в подмене «бы тиявмире» «представлением». В метафизике субъектив¬ности мир мыслится как предмет рассмотрения, исследо¬вания, а затем технического освоения и преобразования. Соответственно человек понимается как субъект исследо¬вания и действия. В философии сознания он занимает ме¬сто Бога и в статусе трансцендентального субъекта наделя¬ется правом учреждать предпосылки и основания познава¬тельных актов. Исследователь — нейтральный наблюда¬тель событий — как бы выносится за пределы бытия и из этой почеловечески невозможной позиции высказывает объективную истину о мире.
Метафизика Нового времени ориентирована на субъек-тивность человека. По мнению Хайдеггера, основополож-ником такой ориентации является не столько Декарт, сколько Лейбниц, который выдвинул наиболее радикаль-ную интерпретацию монадической субъективности. Дея-тельность и индивидуация составляют основные принци-пы метафизики субъективности. Заложенные Лейбницем принципы приобретают завершенный характер в перспек тивизме Ницше. По Лейбницу, всякая монада является зеркалом, воспроизводящим универсум со своей точки зрения. По Ницше, мир — бесконечное количество интер-претаций. Решающее значение монадологии состоит в ди-намизме теории субъекта. Ницше весьма проницательно отметил главное значение монадологии, подчеркнув, что Лейбниц расшатал рефлексию как один из главных посту-латов философии субъективности. Если Декарт начинает с сознания, чтобы вернуть реальность, то Лейбниц понимает его исключительно как конструирование, как волевую дея¬тельность, а не вместилище идей. Лейбниц также антропо морфизировал субстанцию, определив ее как субъект, и тем самым заложил традицию представления реальности, ориентируясь на человека, понимаемого как основание познания бытия. Это единство воли и восприятия, субъек¬та и объекта, сознания и бытия он и выразил понятием мо¬нады.
Осознание недостаточности понимания бытия как вме-стилища вещей, явлений и процессов, отрицание самого вопроса о его «чтойности» логичным образом приводят к мысли о необходимости описания мира через призму чело¬века. Но человеческое существование само является весь¬ма сложным и неоднозначным: некоторым только кажет¬ся, что они существуют, между тем они находятся в подчи¬нении чемуто или комуто, имеющему предназначением не раскрытие, а сокрытие бытия. Еще Маркс указал на ове¬ществление человеческих отношений в рамках капитали¬стической экономики.
Так поднимается тема подлинно человеческого сущест-вования: кто он, являющийся в повседневности присутст-вием? Человек не одинок, он бытийствует в мире совмест-но с другими. Xайдеггер высказывает сомнение в том, что «ктоприсутствием» является Я. Он пишет: «Возможно, оно в ближайших обращениях к самому себе говорит все-гда: это я, и в итоге тогда всего громче, когда оно „не“ есть это сущее»6. Таким образом, ясная и отчетливая идея Я воспринимается Xайдеггером не более чем формальное указание на нечто противоположное, на потерю себя. Ис-ходя из первичности бытиявмире, вопрос о ктоприсут ствии Xайдеггер ставит в рамках события и соприсутст вия. Мироокружная встречность, а не умозрение — вот что выступает путеводной нитью философствования, как ос¬мысление повседневного бытия человека во взаимодейст¬вии с другими.
Хайдеггер представил историю классической филосо-фии весьма односторонне, как историю забвения бытия.
Субъект определяется как тот, кто представляет, ставит перед собой мир как объект. Это не противоречит старин-ному пониманию его как подлежащего, т. е. основы всего сущего. Новое время истолковывает в качестве подлежа щего такого субъекта, каким является человек. В результа¬те, «подлежащее» превращается в учредителя знания и морали. Культурным выражением метафизики субъектив¬ности становится гуманизм, а экономикотехнической его манифестацией выступает наука, техника и промышлен¬ность. То, что человек помещен в центр бытия,— это заслу¬га не столько философов, сколько эпохи, дух которой они выражали. Прежде всего несправедливо обвинять ее пред¬ставителей в намеренном замалчивании вопроса о бытии и конструировании разрушительной по своим последствиям модели субъективности. Они также вынуждены были ми-риться с тем, чем стали их современники, и предлагали в качестве лекарства общественный договор или моральный закон.
Если не учитывать борьбу гуманизма и индивидуализма, то мы вынуждены выбирать между двумя явно опасными ходами: безоговорочного оправдания или осуждения со¬временности. С одной стороны, все дружно констатируют прогресс индивидуализма в условиях демократии. С другой стороны, как можно оправдывать цивилизацию, если именно она приводит к атомизации людей, безразличию к политике, к обществу потребления? На фоне развития ин-дивидуализма и кризиса человеческой коммуникации нельзя не замечать расширения пространства свободы у наших современников. Конечно, отказ от традиций содер-жит в себе значительный риск, но насколько вообще воз-можно нерискующее поведение, если его целью является развитие?
Распад общественного пространства — это то, что понастоящему тревожно. Однако следует разобраться, ав-тономия или индивидуализация в большей мере способст-вуют этому. Во всяком случае, мыслители эпохи модерна вовсе не сводили автономность к независимости. Напро-тив, предметом их заботы был поиск «естественного зако-на», который связывал бы поведение индивидов на основе общепринятых норм. Если у Лейбница он выводится из «предустановленной гармонии», а у Фихте из националь-ного чувства, то Кант видит солидарность людей в разделе¬нии общих целей. Холизм и его формы, воплощенные в прошлом от «полиса» до «государства», вовсе не являются универсальными способами достижения солидарности людей. Однако было бы легкомысленно надеяться на су¬ществование «невидимой руки», охраняющей общество от разгула индивидуализма. Увлеченные примером греков со¬временные мыслители часто не замечают новых форм ин¬теграции людей и трагически воспринимают свое время как полный распад близких человеческих взаимоотноше¬ний.
Хайдеггеровская деструкция метафизики представляет собой впечатляющую попытку соединения различных фи-лософских теорий в связную историю субъективности и объяснение на этой основе таких разнородных феноменов современности, как технизация мира, омассовление и стандартизация жизни. Вместе с тем необходимо отметить ряд спорных моментов такой гомогенизации истории. На¬пример, Хайдеггер не уделяет внимания английскому эм¬пиризму, представители которого разрабатывали откры¬тость субъекта миру и потому не вошли в его схему разви¬тия субъективности. Точно так же Хайдеггер, можно ска¬зать, игнорирует кантовский критический разум, пробле матизирующий ясное сознание Декарта, раскрывает его иллюзии и тем самым стремится поставить его под кон¬троль практического разума. Отсутствие интереса к этой стороне дела объясняется пониманием истории филосо¬фии как истории забвения бытия и верой в необходимость радикальной деструкции этой истории. Кантовская аль¬тернатива традиционной онтологии казалась Хайдеггеру оппортунистической.
Спорным моментом является и то, что Хайдеггер, по сути дела, не различает субъективизм и индивидуализм.
Так, в оценке Лейбница он не заметил главного события истории субъективности, а именно пришествия индивида. Лейбницевские монады — это и есть автономные индиви-дуальности в смысле как простоты, так и нередуцируемо сти: поскольку всякая вещь имеет право на существование, постольку не может существовать в природе двух похожих (неразличимых) вещей; в силу своей простоты монада не только автономна, но и независима, она не может изме¬няться под воздействием внешних влияний. Динамическая модель позволяет избежать атомизма и использовать поня¬тие субъекта, который производит изменения и вместе с тем остается тождественным самому себе. Таким субъектом у Ге¬геля стал дух. Решающая роль эпистемологического инди-видуализма состоит в том, что отныне ответственность за порядок возлагается не на внешние структуры бытия, а на сам разум. У Лейбница это выражается в принципе предус¬тановленной гармонии, которая в дальнейшем модифици¬руется в гегелевскую «хитрость разума». Это допущение имманентной логики позволяет понять, как порядок мо¬жет быть учрежден свободными индивидами. Логика со¬временности привела к восприятию независимости как не¬ограниченной свободы, но она привела также и к развитию автономии, которая не имеет с нею ничего общего. Совре¬менность не является гомогенной и, как всякая эпоха, ха¬рактеризуется борьбой противоположных тенденций, в ча¬стности автономии и независимости. Поэтому непредвзя¬тая история субъективности должна включать в себя описание не только эволюции индивидуальной независи¬мости, но и способов связи с общественным целым. Так уже в «Общественном договоре» Руссо «естественная сво¬бода» сменяется «гражданской свободой», которая связана с подчинением свободно принятым правилам.
Автономия человека в качестве учредителя норм пове-дения предполагает независимость от Бога, природы, об-щества и зависимость относительно самоустановленных законов. Таким образом, если независимость индивида может привести к анархизму, то его автономность остается конститутивной идеей демократии. Отсюда вытекает не отказ от нее, а исследование того, как и почему автоном¬ность постепенно уступила место независимости. Подоб¬ная расстановка акцентов спасает субъективность, кото¬рая оказалась поглощенной индивидуальностью. Таково мнение Ю. Хабермаса, который критиковал постмодерни сткий проект и настаивал на том, что дело не в изначаль¬ной ошибочности проекта модерна, а в том, что он не был реализован. Спасение приоритета общих норм видится в отказе не от субъективности, а от монадологической инди¬видуальности. Это определяет протест против реанимации онтологического понимания нормативности, когда кроме норм признается еще и их абсолютный трансцендентный носитель, например Природа или Бог. И с этим трудно не согласиться. Как бы старшее поколение не призывало быть верными традициям, сколько бы неоязычники или защитники современных религий не говорили о преиму¬ществах инициации или иных, например религиозных, ритуалов, современные молодые люди, даже если они в теории и увлекаются этими традициями, вряд ли смогут воплотить их на практике. Юноши ломаются на призна¬нии военной службы, а девушки — на признании «домо¬строя».

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: