Дионис и Ариадна

Время: 25-02-2013, 18:04 Просмотров: 1273 Автор: antonin
    
Дионис и Ариадна.
У Ницше встречается загадочная фи¬гура, вызывающая споры у исследователей. Ее пол не ясен, а речи бессмысленны. Но это живая фигура, и можно пред¬полагать, что ее прообразом был ктото из плоти и крови, кто жил рядом с ним. Этой фигуре Ницше дал имя Ариад¬на. Она имела возлюбленных Тезея и Диониса и вела с ними разговоры, которые Ницше хотя и не считал фило¬софскими, однако признавал значительными.
П. Гаст пояснял смысл Ницшевой истории таким обра-зом: Ницше был героем — Тезеем, который шел к Ариадне (Вагнеру) через лабиринт. Позже, когда Ницше, обращаясь к Козиме, госпоже Вагнер, написал: «Ариадна, я люблю тебя! Дионис»,— стало ясно, что Ариадна — это Козима, Вагнер — Тезей, а Дионис — сам Ницше. Это уже не было тайной после туринской катастрофы. Однако история
Ариадны началась задолго до знакомства с Вагнером, она лишь трансформировалась во время счастливой дружбы в Трибшене и завершилась в январе 1889 г. трагедией. «Ари¬адна, я люблю тебя!» — это предсмертный крик одинокого философа. В раннем фрагменте об Эмпедокле Ницше пи¬сал о трагических отношениях ЭмпедоклаДиониса и Ко¬риныАриадны, принявшей трагическую смерть с люби¬мым. То, что начиналось как мистификация, завершилось идентификацией со своим любимым персонажем. На по¬следних страницах «Ессе Ното» Ницше писал: «Так нико¬гда не писали, никогда не чувствовали, никогда не страда¬ли: так страдает бог, Дионис. Ответом на такой дифирамб солнечного уединения в свете была бы Ариадна... Кто, кро¬ме меня, знает, что такое Ариадна!.. Ни у кого до сих пор не было разрешения всех подобных загадок, я сомневаюсь, чтобы ктонибудь даже видел здесь загадки. Заратустра оп-ределил однажды со всей строгостью свою задачу — это также и моя задача,— так что нельзя ошибиться в смысле: он есть утверждающий вплоть до оправдания, вплоть до искупления всего прошедшего»36.
Сестра Ницше до конца жизни отстаивала свое мнение о том, что вся эта история вымышленная и относится ис-ключительно к сфере символического. Ницшеведы выну-ждены были капитулировать перед ее мнением. Ариадна продолжает быть мифом. Остался без ответа вопрос Ниц-ше: «Кто, кроме меня, знает, что такое Ариадна?» Хотя на¬шлось немало смельчаков отыскать ответ на этот вопрос. Некоторые полагают, что под именем Ариадны фигурирует мысль о вечном возвращении и идея сверхчеловека. Но то¬гда вместо Ариадны должно было бы стоять имя Анима, ибо она есть не что иное, как символ воли к созданию бога. Для одних Ариадна — архетип жизни, для других — архе¬тип смерти. Третьи полагают, что Ариадна — это просто бытие, четвертые видят в ней ничто.
Э. Подах считает несостоятельным сведение Ариадны к Козиме. Вопервых, диалоги на Наксосе Ницше написал в юности до знакомства с Вагнерами. Вовторых, «По ту сто¬рону добра и зла» он создал в пору охлаждения их отноше¬ний. Дионис и Ариадна — это игра, фантастические обра¬зы, имеющие весьма немного общего с тем, как проходило общение в доме Вагнеров37. Точно также легендой является утверждение о внезапности туринской катастрофы, став¬шей гранью здоровья и болезни, когда Ницше отождествил себя с Дионисом. Ведь он делал это задолго до января 1889 г. Но было бы излишне романтично предполагать, будто Ницше вел двойную жизнь, скрывая под существованием профессора на пенсии тайный опыт мистического пережи¬вания. Или будто в СильсМария жил писатель, критик, философ, а в Ницце на берегу моря — греческий бог.
Гипотеза о масках, под которыми Ницше якобы прятал свое лицо, была высказана Лу Саломе, чтобы оправдать его злые мысли. Исходя из этого предположения, некоторые авторы превратили философа в Фантомаса. Но у Ницше не было причин скрываться. Ведь Дионис учил отбрасывать стыд. Кроме того, Ницше говорит от имени Диониса, а не носит его маску. И вряд ли у него есть чтото общее с ми¬фическим Дионисом, кроме имени. Точно так же ни к чему не ведет сведение Ариадны к Козиме Вагнер или Лу Сало¬ме. Разговоры Ариадны с Дионисом совершенно обес¬смысливаются, если понимать их как иносказание, как со¬крытие чегото тайного.
Первоначально, в период увлечения историей античной культуры и музыкальными идеями Вагнера, Дионис для Ницше был символом возрождения и спасения Германии. Да, Ницше был патриотом. В детстве он, как и многие дру¬гие мальчишки, играл в войну, в юности хотел служить в армии, а в зрелом возрасте добровольцем пошел на войну. Конечно, все это оборачивалось отнюдь не героическими сторонами: как новобранец Ницше свалился с лошади, а как доброволец заболел, сопровождая больных в госпи¬таль. Скептично он наблюдал за действиями Бисмарка по сборке рейха. Ницше не был квасным патриотом и много писал о недостатках немцев; характеризуя государство как холодное чудовище, он не оставлял надежд на возрождение любви к отечеству.
В работе «По ту сторону добра и зла» Ницше называл Диониса «гением сердца», таинственным искусителем, проникающим в самую преисподнюю души. Он писал: «Уже то обстоятельство, что Дионис — философ и что, ста¬ло быть, и боги философствуют, кажется мне новостью, и новостью довольно коварной, которая, быть может, долж¬на возбудить недоверие именно среди философов,— в вас же, друзья мои, она встретит уже меньше противодействия, если только она явится своевременно... Если бы это было дозволено, то я стал бы даже, по обычаю людей, на¬зывать его великолепными именами и приписывать ему всякие добродетели, я стал бы превозносить его мужество в исследованиях и открытиях, его смелую честность, прав-дивость и любовь к мудрости. Но вся эта достопочтенная ветошь и пышность вовсе не нужна такому богу. „Оставь это для себя, для тебе подобных и для тех, кому еще это нужно! — сказал бы он.— У меня же нет никакого основа-ния прикрывать мою наготу!“ — Понятно: может быть, у такого божества и философа нет стыда? — Раз он сказал вот что: „порою мне нравятся люди,— и при этом он подмиг¬нул на Ариадну, которая была тут же,— человек, на мой взгляд, симпатичное, храброе, изобретательное животное, которому нет подобного на земле; ему не страшны никакие лабиринты. Я люблю его и часто думаю о том, как бы мне еще улучшить его и сделать сильнее, злее и глубже“.— „Сильнее, злее и глубже?“ — спросил я с ужасом. „Да,— сказал он еще раз,— сильнее, злее и глубже; а также пре краснее“ — и тут богискуситель улыбнулся своей халкио нической улыбкой, точно он изрек чтото очаровательно учтивое. Вы видите, у этого божества отсутствует не только стыд; многое заставляет вообще предполагать, что боги в целом могли бы поучиться коечему у нас, людей. Мы, люди,— человечнее.»38
В «Сумерках идолов» Ницше, рассуждая о прекрасном и безобразном, вновь упоминает Диониса. Он пишет: «Чело¬век считает и самый мир обремененным красотою,— он за¬бывает себя как ее причину. Скептику именно ма¬ленькое недоверие может шепнуть на ухо вопрос: действи¬тельно ли мир украшается тем, что как раз человек считает его прекрасным? Он очеловечил его — вот и все. Но ничто, решительно ничто не может быть порукой в том, что имен¬но человек служит моделью прекрасного. Кто знает, как выглядит он в глазах высшего судьи вкуса? быть может, рискованно? быть может, даже забавно? быть может, не¬много своеобразно?.. „О, Дионис, божественный, зачем тянешь ты меня за уши?“ — спросила раз Ариадна во время одного из тех знаменитых диалогов на Наксосе своего фи лософалюбовника.— „Я нахожу какойто юмор в твоих ушах, Ариадна; почему они не еще длиннее?“»39
Рассуждения Ницше о Дионисе являются настоящим испытанием для читателя. Он сам для себя должен прояс-нить ситуацию, отбросить прежние убеждения как пред-рассудки и заново возродиться. Первоначально Дионис был для Ницше продуктом игры фантазии, затем симво-лом возрождения нации, затем фантомом, окончательно заслонившим реальность. Более или менее ясно, символом чего был Дионис. В «Рождении трагедии» этот бог персо¬нифицирует у Ницше языческое отношение к жизни со всеми ее невзгодами. Аполлонический человек, культиви¬руемый сократической философией, надеется избежать судьбы Эдипа, объяснить и оправдать болезнь, смерть и другие несчастья, а также преодолеть свою конечность благодаря познанию вечного мира идей. Однако резониро¬вание по поводу тягот жизни оказывается плохим утеше¬нием. Рефлексия затормаживает действие. Синдром Гам¬лета — нерешительность. Он не глуп и не труслив, но именно мысль держит его в железных оковах; и там, где надо решительно действовать, он непозволительно медлит. Дионисийский человек — это другая важная часть нашего Я, которая в минуты опасности заставляет нас преданно и безрассудно защищать то, что дорого,— свою жизнь, близ¬ких, родину,— все без чего человек не может существовать. Важное различие двух типов человека проходит по линии, разделяющей не только разум и сердце, но и индивидуа-лизм и коллективизм. Аполлон — это выражение индиви-дуальной свободы, стремления к автономности и личной независимости. Дионис — символ человека как родового существа, который мыслит себя частью природы, звеном в цепи поколений, членом коллектива. Такой человек не бе¬зумец, он сливается с бытием, своим родом и землей, на которой вырос вовсе не в пьяном экстазе, а вполне созна¬тельно и посвоему разумно. Ницше, как и все, воспитан¬ные в рамках индивидуалистической культуры, уже не мог понять эту рациональность и поэтому прибегал к ссылкам то на хоровое пение, то на оргии. Между тем ночные фа¬кельные шествия у фашистов, оргии интеллектуалов — это суррогаты слияния с бытием, которые не могут стать опо¬рой жизни.
Если с образами Диониса и Тезея у Ницше все более или менее ясно, то образ Ариадны явно не проработан. Может быть, это объясняется стыдливостью Ницше, воспитанно¬го в рамках «пуританской» культуры. Конечно, он думал о женщинах и предавался романтическим грезам на этот счет. Возможно, Ариадна и есть отражение таких галлюци¬наций. Но если в трактовке образа Диониса фантазмы Ницше оказались и нашими проблемами, то и в отноше¬нии Ариадны стоит поломать голову и попытаться увидеть не только психологию невротической личности, но и не¬кий культурноисторический тип женщины. Ариадна, мо¬жет быть, не самая умная и красивая женщина, которая ушла от надежного трудолюбивого Тезея к гуляке Дионису и понесла от него ребенка. Это не разумно и не морально. Но с точки зрения «природы», «чувства» это, наверное, ес¬тественно. Глупая и капризная, поступающая согласно ве¬лению своих чувств женщина — это настоящий камень преткновения для мужчининдивидуалистов и рационали-стов. Можно понять дуру, модницу и даже распутницу, тем более что мужчины сами культивируют подобный тип жен¬щины, но невозможно понять и простить женщинупри роду, которая кажется ведьмой. Конечно, в Ариадне почти ничего не осталось от культа великих богинь. Сведя ее к маске Козимы Вагнер, интерпретаторы окончательно из¬вратили и без того бледноромантически прописанный об¬раз. Однако отгадка смысла этой фигуры, также как и фи¬гуры Диониса, таится в миропонимании родового челове¬ка. Мужчины и женщины в прошлом не предавались эротическим фантазиям. Их каменные бабы и фаллосы выражали то, что они выражали,— не маловразумительное и бесполезное «либидо», не эрогенные зоны и даже не эректильные органы, а нечто сакральное. В конце концов, разве человеческая детородная система не есть некая пер¬вичная медиасистема, а сама женщина разве не есть свое-образный канал, по которому мы появляемся на свет? Су-ществуют две матери: одна рожает нас, другая принимает обратно. Это — матьсыра земля. Такое суровое воспри-ятие женщины явно превосходит наши пасторальные или демонические картинки. Ариадна — неразгаданная тайна не только Ницше, но и всех нас, забывших о своей родовой сущности в эпоху высокой культуры. Однако раз она выво¬дит героя из лабиринта, стало быть, она знает его. Близкая к хтоническим силам Земли, она и есть наша «матьсыра земля». Хотя Ницше пишет ее образ пастелью и представ¬ляет как романтическую возлюбленную Диониса, он видит ее настоящее предназначение не в том, чтобы давать насла¬ждение, а в том, чтобы спасти мужчину.
Дионис — бог, заблудившийся в лабиринте. Он может избежать, точнее, забыть об ужасах лабиринта жизни, как сатир в дионисийских оргиях. Этот другой Дионис, как акег ego автора, часто табуируется ницшеведами. Между тем меланхолической музыке Вагнера Ницше противопо-ставлял марш, канкан, бурлеск Оффенбаха и видел орги азм не так, как его изображали на античных вазах, а скорее так, как Густав Доре изображал своего «Орфея». Дионис должен был излечить немецкую душу от меланхолической сентиментальности.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: