Ницше как философ и художник

Время: 25-02-2013, 17:51 Просмотров: 911 Автор: antonin
    
Ницше как философ и художник
. За масками политика, моралиста, философамэтра, святоши генеалогия Ницше раскрывает «основной инстинкт», определяющий выбор установок, ценностей, перспективы. Это и есть глубинные основания философии. Если Кант условиями возможно¬сти познания считал трансцендентальную чувственность и рассудок, то у Ницше в роли фундаментальных предпосы¬лок выступают подавленные инстинкты. Это не столько «дикий зверь, живущий внутри нас», сколько нечто ни¬чтожное, глупое, тупое и даже моральное. Собственно, на¬бор таких позиций и масок от филистерской благопри¬стойности до порока и есть то, что можно было бы назвать философским зверинцем. Эти искусственно взращенные представления человека о самом себе можно трактовать и как фантазмы, изученные впоследствии Фрейдом.
Понимая философию как выражение жизненной пози-ции философа (дионисиецгуляка, сатир, шут, святоша, мэтр, воспитатель, учитель, существо, проектирующее само себя), Ницше разоблачает надутых мандаринов, дружно скрывающих свое гнилое нутро и представляющих себя на сцене жизни знатоками истины, «великими посвя¬щенными».
Определив свое творчество как разоблачение ужасных истин, Ницше говорил о непереносимой тяжести такого знания. Оно раскрывает современного человека не как ди-кое животное, а как дрожащую тварь. Такая философия не похожа на героическую песнь, она не ведет к повышению жизни и культуры, а следовательно, не позволяет фило-софствующему сохранить позу мэтра, якобы знающего то, чего не знают другие. Обе эти чрезмерные позиции крити¬куются приемами насмешки, шаржирования. В целом же философ, если попытаться выявить его позитивные чер¬ты,— это умеренное существо, не знающее экзальтаций.
О философии языка Ницше написано немало. В ка¬който мере на нее ориентированы почти все ведущие про-граммы современной философии языка. Хотя и нет от-дельных капитальных трудов с названиями вроде «Герме-невтика Ницше», «Ницше и аналитическая философия языка», «Ницше и психоанализ», тем не менее темы: «Ниц¬ше и Витгенштейн», «Ницше и Фрейд» ставятся и обсужда¬ются. Ницше создал оригинальную, еще не подхваченную другими авторами программу анализа языка, которую можно назвать философией знака30. Как критик трансцен¬дентализма Ницше не мог не заметить, что мы остаемся метафизиками, моралистами, христианами и европейцами до тех пор, пока пользуемся языком, система различий ко¬торого сложилась в результате длительного воздействия метафизики и хранит ее. Сколько бы мы ни говорили о преодолении философии пока мы говорим или пишем, мы поддерживаем и утверждаем философию. А тот, кто де¬лает попытку говорить на другом языке, обрекает себя на непонимание.
Ницшева философия знака отличается от философии языка тем, что отрицает наличие у двойников знаков — трансцендентальных значений. Знаки отсылают к другим знакам, а не к «самим вещам» или «идеям». Именно этот момент был подхвачен Л. Витгенштейном, который видел значение знака не в указании на трансцендентного двой-ника, а в употреблении знака. Особого внимания заслужи-вает манера письма самого Ницше. Он понимал, что не-возможно отказаться от слов, смысл которых был опреде-лен еще Аристотелем, и заключал их в кавычки. Пытаясь контролировать употребление знаков и нейтрализовать от¬сылку к трансцендентальным значениям, Ницше стремил¬ся ограничить и изменить значение таких слов, как «абсо¬лютная истина», «благо», «добро и зло». Когда такие слова произносят, то указывают пальцем в небо, морщат лоб, на¬дувают щеки или сверкают глазами. Между тем это тоже знаки, которые указывают не на небесные сущности, а на специфические дисциплинарные действия. Анализ их зна¬чения не отсылает к миру чистых идей, а выясняет, что бу¬дет, если некто не захочет признавать их истинность.
Идеи привязаны к словам насильственным образом, и это насилие начинается с детства через научение языку способом дрессуры. Поэтому избавиться от ставшего при¬вычным употребления базисных слов чрезвычайно трудно. Понимая это, Ницше изменял стратегию борьбы с метафи¬зикой и моралью. Он не ограничивался теоретической критикой традиционного понимания значения ключевых моральных и метафизических понятий, задающих костяк европейских языков, а раскрывал психофизиологические механизмы того, что сегодня называют «нейролингвисти¬ческим программированием». Родители, воспитатели, учителя «кодируют» детей на всю оставшуюся жизнь. То, что Ницше называл «физиологией» или «психологией», как раз и раскрывает связь вербальных и невербальных ак¬тов. Научение языку не сводится к усвоению словаря и та¬кому описанию мира, которое подлежит доказательству и обоснованию, а также может уточняться, исправляться или изменяться в ходе рефлексии. Значения слов «вбива-ются» в головы людей, или, как говорил Ницше о мораль-ных понятиях, «вжигаются» в кожу и плоть. Именно такая долговременная практика, а не размышления и обоснова-ния, организует и цивилизует человеческое поведение. Слова становятся стимулами действий, своеобразными сигналами, запускающими физиологические и психологи-ческие механизмы.
Между тем язык преодолевает сам себя. Это как с «дека¬дансом» и «нигилизмом» в культуре. Слов и высказываний становится все больше, и люди «забалтывают» основопо¬лагающие вещи. И в школе основные понятия уже не за¬зубриваются при поддержке, например, ударов линейки по голове или под стук кулака учителя по столу, а обсуждаются и осмысляются. Каждый должен сам убедиться в истинно¬сти того, что говорит учитель, и научиться управлять собою на основе собственных убеждений. Современная педагоги¬ка все больше ориентируется на знание, а не на дисципли¬нарные практики. Но символическая техника высоких культур должна опираться на фундамент технологий вос¬питания, используемых в родовом обществе.
Именно благодаря этим изменениям в педагогике, соб-ственно, и возможен свободный мыслитель. Сожалея об утрате прежних дисциплинарных практик, Ницше должен был понимать, что он сам как мыслитель обязан своим по¬явлением их послаблению. Именно благодаря эволюции образовательной системы он избежал участи стать, как его предки, священнослужителем и если не процветал, то вполне сносно существовал в позиции диссидента. Однако Ницше не радуется этому прогрессу — он знает, что за сво¬боду и независимость приходится платить. Да, в прежние времена он не был бы свободным мыслителем. Зато у него, как минимум, была бы послушная жена и здоровые дети. Именно тот факт, что блага цивилизации достигаются до¬рогой ценой, и обусловливал кажущуюся непоследователь¬ность Ницше, который не метался между старым и новым, а стремился найти баланс между ними.
Как сам Ницше понимал свое место в культуре, не так уж и важно. Скорее всего, он часто менял свои позиции и точки зрения и видел в этом выражение свободы. Важно то, что, постоянно думая о возрождении греческого идеа-ла, критикуя христианство и размышляя о современности, Ницше самими этими действиями оказался втянутым в участное отношение к их культурам и вынужден был наво¬дить мосты между ними.
В последнее время проза Ницше стала трактоваться как вид литературы. В какойто мере это, конечно, может ней-трализовать его особо крамольные мысли. Они расценива¬ются как некие «литературные маски», «эксперименты» над самим собой. Ницше не думал так, как говорил, ибо хотел испытать некие новые возможности, которые пред¬лагал в форме литературных проектов и которые исполня¬ются, конечно, не на практике, а в фантазиях. Но, думает¬ся, его литературная практика выходит за рамки создания того, что У. Эко назвал «открытым произведением искусст¬ва»31. Ницше открыл важное культурное значение языка не только как знаковой системы, несущей сетку метафизиче¬ских значений, но и как семиотики звуков и образов, ока-зывающих на человека, может быть, даже более сильное воздействие, чем информация. Язык это такая система, знаками которой выступают не некие «точкитире» — ис-кусственно созданные в рамках той или иной коммуника-тивной системы технологические знаки,— а слова и пред-ложения, имеющие звуковое и образное выражение. Ко-нечно, эра письменности стала для европейцев, не имевших традиции иероглифического письма, шагом на пути технологического подхода к языку. Однако записан-ная речь читается вслух и вызывает чувственные образы.
Эти возможности языка, еще не охваченные, как каза-лось Ницше, метафизикой и моралью, могут быть исполь-зованы как средство терапии европейской культуры. Сти-листика Ницше не сводится к созданию «философского театра». Сценография работ Ницше чрезвычайно запутана. Но каждое сочинение Ницше — это каждый раз новая ме¬лодия и, как он утверждал, более важная, чем слова. В «Предисловиях» к своим сочинениям Ницше давал отчет о том, при каких условиях написана данная книга, и совето¬вал, как ее читать.
В «Утренней заре» Ницше говорит от лица жителя подзе¬мелья, движущегося медленно и осторожно, способного видеть в темноте, на больших глубинах. Этот образ задает фигуру отшельника, человека покинувшего мир, где, ужас¬но страдая, живут несчастные люди. Их жизнь оправдыва¬ется только тем, что является предварительным условием попасть в царствие небесное. Ницше понимал, что небо по необходимости дополняет землю. Ему нужна была какаято другая позиция. Но почему он выбрал путь подземного, ка¬такомбного христианства, почему он ждет утренней зари? Возможно, в старый и безотказно действующий образ оди¬нокого отшельника (кто из нас не мечтал о необитаемом острове?) Ницше инсталлирует новое содержание и тем са¬мым пытается заставить его работать против христианской матрицы поведения. В подземном уединении отшельник ведет не святую аскетическую жизнь, а разрушительную ра¬боту, направленную против христианской моральной гипо¬тезы. Подземелье — это моральная почва, на которой фило¬софы возводят то или иное здание. Может быть, виной тому, что оно быстро разрушается, не недостатки мыслите¬лей, а непрочность основания? Этот вопрос есть не что иное, как новая ловушказацепка для читателя. Кто не зна¬ет, что здание, построенное на песке, обрушится? Так за¬кладывается сомнение в ценности христианской морали. Далее Ницше вдается в объяснение, почему он пишет та¬кую странную книгу. По идее, если он видел несостоятель¬ность христианской моральной гипотезы, то ему следовало бы заняться поиском опровергающих фактов и формули-ровкой четких возражений. Однако, как указывал Ницше, нельзя быть беспристрастным в присутствии морали. Она наделена средствами устрашения, и тот, кто восстанет, бу¬дет наказан. Но она включает в себя еще и искусство оболь¬щения: умеет парализовать критическую волю, а также вдохновлять. Ницше пишет: «С тех пор как на земле начали говорить и убеждать, мораль постоянно показывала себя величайшей мастерицей обольщения,— а что касается нас, философов, она была для нас настоящей Цирцеей»32.
Разум не является основанием морали: орудие не может оценить свою собственную пригодность. Разум не может доказывать или опровергать мораль, так как она заранее в него «вмонтирована». Моральным феноменом, указывал Ницше, являются не логические суждения, а доверие к ра¬зуму. В этом смысле понимание этики как эпистемологии моральных суждений является, конечно, чемто похожим на научное изучение религии. Если для ее оценки приме¬няются критерии эмпирической проверяемости и, таким образом, позитивная религия редуцируется к рассудку, то ценностные установки и верования, которые присутству¬ют и в научном познании, также остаются неконтролируе¬мыми.

| распечатать

Другие новости по теме:

Другие новости по теме: